Интерактивное образование Герб Новосибирска
Тема номера: «Интеграция светского и религиозного образования в российской школе»
Выпуск №46 Апрель 2013 | Статей в выпуске: 108


Все статьи автора(29) Владимир Александрович Зверев,
доктор исторических наук, профессор НГПУ

Все статьи автора(5) Капитолина Емельяновна Зверева,
кандидат педагогических наук, доцент кафедры отечественной истории НГПУ

По старой памяти. Судьба советского крестьянина и его семьи в мемуарах

Опубликовано: Зверева К. Е. По старой памяти: судьба советского крестьянина и его семьи в мемуарах / К. Е. Зверева, В. А. Зверев // Между прошлым и будущим: вопросы истории и исторического образования: сб. науч. и публицист. тр. / под ред. В. А. Зверева. – Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2000. – С. 140–154.

Трагическая судьба русского крестьянства советской эпохи в последние годы находит все более всестороннее и яркое отражение не только в исследованиях профессиональных историков, но и в воспоминаниях самих пожилых крестьян или выходцев из крестьянской среды. Появилось довольно много публикаций мемуарного характера и на сибирском материале[1]. Каждое новое свидетельство эпохи уникально и драгоценно. Поэтому на кафедре отечественной истории НГПУ еще в середине 1980-х гг. под нашим руководством силами студентов дневного и заочного отделений организован сбор воспоминаний современников о жизни в старой деревне.

Несколько сотен рассказов записано «со слов» участников и очевидцев исторического процесса студентами исторического, дошкольно-педагогического факультетов, а также факультета дополнительных педагогических профессий. В качестве ориентира при составлении студенческих программ для неформальных бесед и интервью с нынешними и бывшими крестьянами мы советовали взять программы, уже разработанные и опробованные специалистами, в том числе применявшиеся в 1990–1996 гг. при историко-социологических исследованиях сельской жизни в России (под руководством Т. Шанина и В. П. Данилова)[2]. В результате в большинстве записанных текстов отразилась проблематика «крестьянских семейных историй»: переселение предков в Сибирь, история кровного родства, мир детства и родительства в условиях кризиса традиционной системы социализации новых поколении, история домохозяйства и села до и в момент коллективизации, судьба мемуариста и его родственников в период массовых репрессий, Великая Отечественная война в истории семьи и т. д. Сходный круг тем и проблем охватывают, как правило, и собственноручно написанные по просьбе преподавателей и студентов тексты крестьянских воспоминаний – их собрано несколько десятков. Вовлечение собранной коллекции мемуарных записей в полном ее объеме в научный оборот – дело недалекого будущего, но уже теперь на ее основе студентами защищаются дипломные и курсовые работы. Нами сделано несколько научных публикаций, пока только по периоду до 1917 г.[3]

Предпринятая в 1998–2000 гг. группой новосибирских историков под руководством д-ра ист. наук В. А. Ильиных разработка научно-исследовательского проекта «Крестьянская семья и двор в Западной Сибири в 1930–1980-е гг.: экономические, демографические, социокультурные аспекты развития»[4] активизировала изучение судеб крестьянской семьи и деревенского домохозяйства в условиях советского режима. В этой связи мы начинаем серию публикаций собранных нами мемуаров сибирских крестьян и их потомков, относящихся преимущественно к послеоктябрьскому периоду. Первым в этой серии станет издание в настоящем сборнике воспоминаний Е. Г. Шампурова.

Емельян Григорьевич Шампуров (правильное написание – Шампаров, фамилия искажена при выдаче паспорта) был потомственным крестьянином. Согласно записи в паспорте, он родился 11 июля 1907 г. Вырос в д. Малые Кукары Малмыжского уезда на юге Вятской губернии в семье скромного достатка. В 1924 г. переехал в Западную Сибирь – на север современного Алтайского края, где обзавелся семьей и самостоятельным хозяйством. Под угрозой раскулачивания был вынужден фиктивно развестись с любимой женой и совместно с ней покинуть село. Началась история поисков своего места в индустриализирующемся и урбанизирующемся обществе. Трудолюбивая и дружная семья участвовала в Кузнецкстрое, довольно успешно встраивалась в жизнь московского пригорода. Но в начале 30-x гг. репрессивная машина втягивает Емельяна Григорьевича в свои жернова. Начинается 15-летняя полоса жизни сначала в нарымской ссылке с женой и детьми, а потом уже в одиночку на положении заключенного, которого государство перебрасывает туда, где в данный момент нужнее бесплатный массовый труд. В воспоминаниях рельефно отражаются психология и менталитет северорусского и сибирского крестьянства, которое не знало крепостного права и привыкло жить на земельном просторе, в условиях относительной экономической и религиозно-культурной свободы, но вместе со всем «советским народом» вынуждено было покорно склонить голову перед безжалостным и изощренным в своей антикрестьянской политике государством.

Е. Г. Шампуров, 1939 год

За хронологическими пределами настоящей публикации остается период после освобождения Е. Г. Шампурова из лагеря в 1946 г. и до кончины в 1997 г. Двадцать лет после освобождения мемуарист трудился на железнодорожном строительстве сначала в Хабаровском крае, потом в Северном Казахстане. Но все же крестьянская закваска взяла верх: в 1967 г. семья вернулась в Западную Сибирь и надолго осела на колхозной земле в с. Красное Ленинск-Кузнецкого района Кемеровской области.

Здесь и был в 1987–1988 гг. положен на бумагу публикуемый в данном сборнике первый вариант мемуаров. В его основе лежат устные воспоминания, которыми Емельян Григорьевич охотно делился с родными. Над письменным текстом он стал работать по поощрительной инициативе авторов настоящей публикации: К. Е. Зверева (в девичестве Старосадчева) – родная дочь мемуариста. Писал очень заинтересованно, по стилю близко к своей устной речи, вдаваясь в многочисленные интересные детали. Мемуары были написаны шариковой ручкой в трех школьных тетрадях, на листах с обеих сторон без полей. Под редакцией В. А. Зверева текст с сокращениями был опубликован в апреле-мае 1989 г. в многотиражной газете НГПИ «Народный учитель». К сожалению, в дальнейшем его оригинал был утерян, и незадолго до своей смерти, в 1995–1996 гг., уже проживая в семье зятя в Новосибирске, старый крестьянин написал второй вариант воспоминаний. Этот вариант менее динамичен по стилю, но по содержанию и оформлению мало отличается от первого, позволяет восстановить некоторые детали утраченного текста.

В настоящей публикации сделаны минимальные сокращения и предпринята небольшая стилистическая и грамматическая правка авторского текста. Мы разделили текст на четыре части. Сохранены все особенности словаря, стиля и содержания, важные для понимания психологии автора и характера описываемых событий.

Печатая этот материал, публикаторы исходят из общественных и специальных интересов науки, но они также воодушевлены идеей оставить своей собственной дочери и внукам достоверное свидетельство истории их рода в первой половине бурного ХХ столетия.

1

«Я – уроженец Вятской губернии. Родился в 1907 году, семи лет пошел в церковно-приходскую школу и окончил все четыре класса. В семье нашей были мама, сестра Харитина и сестра Федора. Жили с дедушкой — отец работал на востоке, в Томске, потом в Хабаровске. Земли у нас песчаные, хлеба не хватало, и он уехал на заработки. А когда началась первая война с немцем, отца взяли на фронт. Еще с дедушкой жил отцов младший брат Акиня (Иоакинф); был он старше меня всего на три года.

Хозяйство было — лошадь, корова, свиней и овечек несколько. Когда мы с дядей немного подросли, дедушка завел второго коня. С весны сеяли овес, ячмень, рожь, и после высева вывозили на конях из хлевов навоз телегами на поля, чтобы урожай был больше. Урожай снимали исключительно серпами, вручную. Сено заготавливали в неудобицах, в логах (земли было мало).

В деревне нашей было 40 домов, и всего две фамилии в них – Шампаровы и Шаровы. У двух мужиков, которые побогаче, в доме водились настенные часы.

В 1917 году закончилась война, и отец наш вернулся домой. Начала наша семья прибавляться: родился Павлик, потом Афанасий, потом Стеша, затем Настасья. Дедушко купил молотилку конную, жатку “Мак-Кормик”, работал на них себе и людям. Зимами мужчины делали колеса на продажу — ездил дедушко далеко по ярмаркам, продавал колеса.

Семья стала большая, и когда женили дядю Акиню, отец с матерью решили отделиться. Построили дом со всей надворной постройкой напротив старого, и мы отошли, стали жить своей семьей с ребятишками. Ребятишкам хлеба не хватало, но картошка родилась.

А в Сибири у мамы жила сестра Ульяна с семьей и брат Митрофан – в поселке Филиха Залесовской волости, в Томской губернии. И вот отец с матерью решили меня одного послать в Сибирь. “Если понравится тебе, — говорят, – то переедем все”. Шел 1924 год, мне было 17 лет, и меня отправили в дальний путь. Железнодорожная станция Вятские Поляны, пересадка в Екатеринбурге, приезд на станцию Черепаново...

Прибыл в Черепаново, стал расспрашивать, как доехать до Залесовой, а туда 120 верст. Ну, 40 верст меня подвез один дяденька, взял с меня три рубля, больше не было... Дальше иди пешком. Люди добрые подсказывали, как идти, и добрался я до Филихи.

Родные меня совсем не знали, но приняли хорошо. Накормили, напоили. А хлеб у них пшеничный, белый, – я нарадоваться не мог. Булки мягкие, высокие пекли здесь в русской печке, а мы в Вятке такого хлеба не едали. Бывало, дедушко привезет с базара и даст кусочек белого хлеба да конфеточку — съешь и не почувствуешь...

Написал отцу и матери, чтобы продавали все хозяйство и приезжали сюда, в Сибирь. У дяденьки избушка была маленькая, и мы купили хату на поселке Ключи. Изба пять метров на пять, сенки, пригон небольшой и баня. Купили два коня, плуг, зерна для посева. Накосили сена, завели корову. Жить-то надо, воспитывать ребятишек.

Мы с отцом решили купить молотилку и жатку-самосброску тем же летом. Я начал работать на этих машинах, жать и молотить хлеб людям, — у сибиряков хлебов было много. Своего земельного надела у нас не было, два гектара для посева взяли по договору у бывшего хозяина своей избушки. Работа на машинах была нелегкой, работал я только “за хлеб”.

Отец мой был безграмотный, я же, хотя и имел четыре класса образования, газет не читал, не выписывал. Были абсолютно темные. Не знали мы, что в стране делается, какие планы у руководства были... Продолжали хозяйством обзаводиться. Все постройки обновили, мастерскую поставили. Хоть времени было мало, делали колеса по заказу. Крепкие, хорошие колеса. Нас узнали в округе, и заказы сыпались — только поспевай. За день с отцом скат колесный, бывало, делали, а скат продать можно было рублей за 12–13, так что жить было можно.

В 1927 году меня женили, невесту Агафью Старосадчеву нашли в поселке за 30 километров от нас. Обручальные кольца я выточил сам из серебряных полтинников. Мы с женой очень друг друга полюбили, и тесть с тещей меня полюбили тоже. Табак я не курил, водкой потчевался только по праздникам престольным...

1928 год. Семья опять прибавилась — мама родила мне брата. А в следующем году уже у нас с Агафьей Сидоровной родился сын. Назвали его в честь нашей матери-тещи Александром. Пацан рос неспокойный, ночами плакал, и мы с женой водились пополам. Один спит, другой водится, вот так и ростили.

Семьи у нас стало 12 человек, в маленьком домишке жить стало тесно, и вот мы с отцом решили купить в Филихе дом побольше, со всей надворной постройкой, пятистенок. Но тут тесть Сидор Николаевич нам говорит: “Не покупайте. Будет коллективизация, дом вам и зачтется...”

Так и получилось потом. Купили, перешли, все бы нормально, но жить не пришлось. Опять Сидор Николаевич говорит нам с Агафьей: “Вам надо бы расторгнуть брак...”. На этот раз послушались. Получили на руки документ, что в браке не состоим, отделились от отца на квартиру. Я начал работать в кузнице у дяденьки Митрофана. Делал капканы, продавал, этим и кормился.

В 1931 году грянуло... Отца со всей семьей высылают. Все хозяйство отбирают.

А за два года до этого было собрание на Ключах, где я присутствовал. Организовалось машинное товарищество — первая фраза колхоза (так в источнике, здесь искажены непонятые слова коммунистической пропаганды о товариществах по обработке земли как “первой фазе колхозного движения”. – К. З., В. З.). Мне предложили записаться в это товарищество, но я сказал, что с отцом посоветуюсь. Пришел домой и говорю отцу с матерью обо всем этом, а они – ни в какую. Говорят: придет антихрист, будут класть печать на руку... Сделал я тогда большую ошибку, потому что был малограмотный, не читал газет и не смотрел никакое кино. Надо было записаться, то есть войти в колхоз...

Кинулся я взять из сельсовета документ, а мне не дают. Говорят: “Ты принадлежишь с отцом в ссылку”. Тогда я упросил своего двоюродного брата взять справку на его фамилию и передать мне. Тесть Сидор Николаевич дал нам с Агафьей коня со всей упряжкой, погрузили мы все свои шмутки на телегу и отправились в Новокузнецк. Назывался он тогда Сталинск, и шло там строительство металлургического комбината...

Е. Г. Шампуров, 1990 год

2

В Сталинске поступил я на работу на кирзавод, возили кирпич. Между делом построили для жизни свою землянку хорошенькую. Сеночки в землянке, стол, койка деревянная. Вместе с нами шурин растет. Агафья дома, я работаю на коне.

Но вот стало плохо с конем — надо ведь его где-то кормить, пасти. Продали коня, поступил я на работу в каменный карьер делать тачки. Дело пошло неплохо, а душа болит: я же Шампаров, а по документу – Кандаков Иван.

Пишу письмо в Москву к дяде своему (он мне крестный отец), можно ли приехать туда на работу. Он мне отвечает, что работы много — делать колеса, сани, телеги, но нужен документ на свою фамилию. Нашлись люди, сделали, достали мне документ на имя Емельяна Шампурова.

А тем временем милиция в Сталинске начала подряд проверять документы. У кого подозрительные — арестовывают и ссылают в Нарым. И дошла очередь до меня. Ночью стучат: “Милиция, открывай!” Я сначала не пустил, они взяли соседа и с соседом зашли. Спросили документы, а я их спрятал, и меня забрали. Агаша осталась с сыночком Сашей в землянке, а я сижу в милиции день, второй, а потом вечером вызывают меня на допрос. Следователь кричит, об стол кулаком бьет: “Ты раскулаченный, из Нарыма убежал!” Я же настаивал, что приехал из Залесовой, а отец мой в колхозе. Он хотя и не верил, но отпустил, и вечером я появился в своей землянке.

Пока я был в милиции, Агафья землянку продала. Связь с дядей была твердой, и поторопились мы уезжать. Пошел я на вокзал покупать билеты, но не вышло. Возле кассы стоят милиционеры, проверяют документы. Если есть документ об увольнении с работы, то билет продают, если нет, то не дают. Дело в том, что народ с Кузнецкстроя начал уезжать во все стороны, когда милиция стала в городе отыскивать раскулаченных. А рабочие-то нужны на стройке.

Все же мы вышли из положения. Я договорился с подводой, доехали до Прокопьевска. Там никого нет, свободно бери билет куда угодно. Сели и поехали в Москву, было это в 1930 году. Под Москвой в поселке Щелково дядя жил в большом доме, пустил нас жить к себе на квартиру, несмотря на то, что у него семья была из шести человек.

Крестный Меркулий Калиныч работать очень любил, и был действительно мастер на все руки. Работал он в лесничестве, где требовалось множество колес, саней, телег — лошадей здесь было целых 60 штук.

Стали мы работать с ним вдвоем. Мастерская была рядом с домом. Выйдет дядя в шесть утра, стукнет в мастерской хотя бы чем-нибудь, а я уже здесь тоже, как штык. И вот он меня сильно полюбил за такое трудолюбие. Вместо удостоверения личности выдали мне паспорт, прописали, дали хлебные карточки на всю семью.

Работать я любил. Восемь часов в день работали для лесничества, а в остальное время делали побочные заказы для фабрик и заводов. Машин тогда было мало, все возили на конях, поэтому заказов у нас было множество — сколько угодно бери. Заработок — наш, стоимость материала оплачивали в лесничестве.

Когда мы приехали в Щелково, у нас “рубаха с перемывахой” — ничего не было. Стали мы обзаводиться: Агафье купили два пальто, платья, мне — три костюма и 12 рубашек новеньких, не бывали на плечах. Жить стало — лучше не надо. Потом мне дали квартиру, и я завел новую мастерскую, начал работать самостоятельно. Приехали сюда же к нам тесть с женой и сыном, шурин пошел ко мне учеником. Агафья пошла на фабрику ткацкую работать, а с Шуриком стала оставаться теща Александра Панфиловна. Словом, все пошло хорошо.

С отцом моим стали вести переписку. Они были незадолго до этого сосланы в Новосибирскую область за 200 километров, в тайгу. Писали, что живут плохо. Мы начали посылать к ним ребятам посылки. Но вот в одно прекрасное время меня вызывает уполномоченный МВД, мой знакомый: “Пойдем, сходим в нашу контору”. Мне сразу сердце так и прокололо.

Сижу с час — никого нет. Потом заходит человек в военной форме, старший лейтенант. Попросил пройти в другой кабинет. “Садись, – говорит, – на стул”. Берет бумагу, ручку, спрашивает фамилию, имя, отчество, год рождения. Потом говорит мне: “Мы тебя вызвали на допрос. Ты должен рассказывать всю правду: где родился, где жил, где у тебя отец. Не советую врать — мы знаем, кто ты и где отец. МВД за ложные показания не судит, а прямо расстреливает”. И вот я начал рассказывать всю правду — где родился, где крестился, где учился... Словом, все-все рассказал. Он зачитал и дал расписаться. Взял с меня подписку, что никому не буду рассказывать об этом допросе.

Зашел я все же к крестному, он же член партии, и все ему рассказал. Он говорит: “Тебе ничего не будет, живи и работай”. Агафья же замечает, что я всегда невеселый, грустный. Плакала, просила, чтобы я открылся ей, но этого я сделать не мог.

Арестовали меня через два месяца, в 12 часов ночи пришли. Повели в ту же контору МВД, только не наверх, а в подвал. И вот тут-то я окончательно загоревал и упал духом. Осталась моя Агафья Сидоровна с сыном Сашей.

На другой день увезли в “черном вороне” в Москву, в Бутырскую тюрьму. Просидел здесь неделю, а потом — на этап, Жена много раз справлялась, но ничего про меня так и не узнала.

В вагоны нас, арестованных, набили, как селедку в бочку, Запечатали, сзади на тормозе — охрана. Повезли, куда — не известно.

Из Москвы до Новосибирска везли 10 суток. Первые дни хлеба давали 300 граммов да кусочек селедки, воды не было. Перед Новосибирском же четверо суток вообще ничего не давали, Я слезу сверху с полки и падаю, едва держусь за стену.

В Новосибирске привезли в Сиблагуправление. Сняли с меня здесь допрос: “Где отец?” Я говорю: “В Колыванской комендатуре, в поселке Каурушка”. Выписывают мне аттестат, дают продовольствие: два килограмма хлеба, 100 граммов сахару, 200 граммов рыбы. “Назавтра пойдешь к отцу в Пихтовку, это отсюда в двухстах километрах”.

А мне все не верится, что я один, без конвоя... Нашел постоялый двор, чтобы заночевать. А кушать-то хочется, я же, как волк голодный. До утра все продукты съел, расспросил дорогу и пошел пешком от деревни к деревне. Зайду в дом, попрошу кусочек хлеба и расскажу, кто я. Кто-то накормит и пустит ночевать.

Двести километров шел я неделю...

3

Нашел я под Пихтовкой своего отца и сестер-братьев. Все голодные, живут в полуземлянке они, да еще две семьи, спят на нарах из жердей — спецпереселенцы. Ой, горе великое, куда и попал за тупость свою, за безграмотность!..

Получив от меня весточку, засобиралась ко мне из Москвы Агафья. Я ей пишу: “Жить здесь нельзя, голодно”. Хлеба совсем нет, променивали свои вещи и кормились кое-как. Но жена ни на что не посмотрела, взяла расчет и приехала. А ведь ее на фабрике очень ценили, посылали учиться на мастера. И еще предлагали пойти артисткой в театр — у нее голос был очень хороший. Ни на что не согласилась, лишь бы вместе с Емельяном...

Опять стали мы заводить хозяйство, рубить хату. Семья стала прибывать. В 1933-м “купили” девочку, но она вскоре померла от кори. Потом еще девочку “купили”, затем родились двойняшки — мальчик и девочка. Катя, Нина, Сережа, Валя...

Организовалась на Каурушке сельхозартель, и меня назначили заведующим хозяйством, жена детским садом заведовала. Давай я организовывать людей на работу — ходил по домам, агитировал, разъяснял положение дел. В 1936 году перешел в другую артель — не сельскохозяйственную, а производственную. Работал кузнецом — оковывал телеги и кошовки, коней подковывал. Выходных дней не было. Был выбран председателем ревизионной комиссии артельной.

И вот 19 октября 1937 года меня снова арестовали. В районе предъявили обвинение — якобы я говорил кому-то, что скоро будет война с Японией. А на самом деле было так. Написали на меня донос председатель нашей артели Афанасий Тимофеев и бухгалтер Исаев Михаил. Незадолго до того я произвел ревизию артельной кассы, которой они распоряжались. У них, жуликов, в кассовой книге оказалось все напутано, недостача получилась. Мы составили акт и отправили в район. Вот их зло взяло, и они написали на меня разную нелепость.

Вину я признать отказался, и меня раздели до белья, посадили в холодную камеру — подпишешь, мол, все равно. Через неделю увезли в Новосибирск.

В Новосибирске тюрьма арестованными переполнена. Оборудовали под нее еще два барака — оцепили, окна забили. В один из этих бараков меня и бросили. Я туда впервые зашел — ужаснулся: сколько народа! Все друг на дружке, нары в два этажа. Мужики-крестьяне, ни в чем не повинные. Все десять дней, пока я здесь сидел, давали баланду по два раза и по 400 граммов хлеба.

Загрузили нами, заключенными, 60 вагонов и повезли в Мариинск на пересыльной пункт. Прошли здесь санобработку (помылись в холодной бане). Каждого потом вызывают отдельно и спрашивают: “Знаешь свою статью?” А откуда я знаю, я никого не убил, ничего не украл, колхоз организовал... Мне говорят: “Статья "к.-р." (контрреволюционная деятельность. — К. З., В. З.). Срок — 10 лет и еще 5 — поражение в правах”. Вот обрадовали! Осталась одна моя Сидоровна и пятеро ребятишек с нею...

Из Мариинска опять на восток, сначала в вагонах, потом на машинах. Привезли в забайкальскую степь, на границу с Монголией. Высадили в голом месте, оцепили охраной. Мороз сильный — до 40 градусов. Команда — ставить палатки и в них — печки чугунные.

Начали обосновываться. Пока не построили бараки, жили в больших палатках. Людей так много — лежать можно было только на боку. Постелей почти не было. Холодно, голодно...

Я попал в бригаду плотников. Вскоре заметили — человек толковый и понимает по плотницким работам, назначили бригадиром. Срубили мы зону, два барака, баню, контору, магазин небольшой. Хорошо запомнилось, как пошли впервые в баню. В домашнем белье в рубцах завелось столько вшей — страшно, как только терпел! Старое белье в печку сбросил, надел новое.

Обжившись плотником, я уже не голодовал. Пойдешь на кухню, что-нибудь сделаешь, — повара накормят досыта. В свободное время начал делать чемоданчики поварам, в бухгалтерию. Вот однажды нужно было мне гвоздиков для чемодана, и я спросил у дневального ящик из-под посылки. Он мне дал, я стал ящик разбивать и обнаружил в бруске тщательно заделанное местечко, а в нем — 40 рублей денег. Ох, какая была у меня радость! Мне же помощи ждать неоткуда — Агафья продает все, что нажито в Москве, да кормит малюток...

С этими деньгами мне стало еще легче жить и работать. Однажды я нес плаху из-за зоны, она была тяжелая, и я надорвался, “сорвал с пупа” и заболел. Пошел в санчасть. Доктор померил температуру и говорит: “Освобождению не подлежишь, иди работать”. А врач тоже заключенный. Я тогда говорю его помощнику: “Работать не могу. Поговори с доктором, чтобы меня освободили, я ему куплю папирос”. Так и получилось — купил я врачу четыре пачки папирос, а он мне дал освобождение на целую неделю, выписал добавочный паек, вот я и поправился.

В 1939 году стали у нас набирать специалистов — кузнецов, слесарей, а куда — неизвестно. Я пошел на комиссию: “Имею специальность...” В бригаде монтажников много месяцев после этого мы монтировали железнодорожные мосты в Забайкалье и на Дальнем Востоке.

И вот 1941 год. Война, в блокаде Ленинград. И нас отправляют на запад...

Е. Г. Шампуров, 1996 год

4

С Дальнего Востока нас направили восстанавливать мосты на железной дороге Котлас — Воркута. Немцы подходили к Ленинграду, город нуждался в угле, а дорога почти не работала. Многих мостов не было, поезда ходили по временным путям, проложенным по льду рек. Работу по восстановлению железной дороги Сталин поручил контролировать генералу Малиновскому.

Мы, заключенные, участвовали в организации мостостроительного завода в Котласе.

Здесь стали выпускать мостовые фермы взамен захваченного врагом завода в Днепропетровске. А мы принялись восстанавливать мосты.

Вспоминается один случай. Вагон генерала Малиновского и наши вагоны (с заключенными) стояли вместе в одном тупике. Мы клепали конструкции из двутавровых балок 30-метровой длины. Под середину поставили временные стойки, чтобы конструкция не качалась. В это время шла какая-то топографическая экспедиция с теодолитом. Наши стойки помешали рабочим делать съемку, и топограф, не сказав ничего нам, велел выбить стойки. Мы работали неподалеку. Вдруг слышу сильный грохот, смотрю: наши балки дали качку и все шесть рухнули набок, выгнувшись коромыслом... Я тогда бегом к вагону Малиновского, докладываю ему о происшествии. Обратно к месту аварии бежали вместе с генералом. Малиновский отправил топографа под арест, распорядился продолжать работы.

Вскоре вышел приказ отправить из нашей бригады 10 человек в Москву на разборку Дворца Советов, который строился до войны по распоряжению Сталина на месте взорванного храма Христа-Спасителя. Бетонное строение было возведено уже до 50-метровой высоты, но было решено, что балки здесь очень подходящие для строительства железнодорожных мостов.

Наши люди разбирали дворец, металлические балки с него поступали к нам в Котлас и из них монтировались мостовые пролеты. Работу на заводе мы чередовали с сооружением мостов на воркутинской ветке и хорошо справились с заданием.

... И вот снова поезд везет меня с бригадой из десяти трудолюбивых сильных мужиков в Комсомольск-на-Амуре. Новое задание — разбирать железнодорожные мосты от Комсомольска до Ургала. Раньше эта дорога называлась Северный Великий путь, а нынче слывет как Байкало-Амурская магистраль. Она еще до войны строиться началась, а потом ее законсервировали. Теперь понадобились пролетные строения на “Пятисотую стройку” – дорогу, которую начали строить на случай войны с Японией от Комсомольска.

Сняли мы все пролетные строения до Ургала, потом — на дороге от Тайшета до Тынды. Стали из складированных конструкций монтировать мосты на “Пятисотой”. Ребята у нас были хорошие, опытные. Работали здорово. Командовал здесь генерал Петренко – высокого роста, здоровый и энергичный мужчина. Проверял работу ежедневно. Я был бригадиром. Задание бригада наша всегда выполняла не меньше, чем на 150 %.

В самый разгар войны на строительство одного из мостов приехал к нам представитель из военкомата. Обрисовал нам обстановку: немец жмет, нужно пополнение на фронт. “Желающие — пишите заявление, пойдете на фронт”. Я сразу же попросил бумагу и написал заявление. Через неделю – еще одно, потом третье, но никакого ответа так и не получил на свое желание защищать нашу Родину. До сих пор жалею, что не обратился лично к генералу Петренко, может быть, он отправил бы меня на фронт...

Мост за мостом монтировали мы. Последний, самый длинный — через реку Хута, семь пролетов по 66 метров. 9 мая 1945 года клепали мы полным ходом и вдруг слышим в 12 часов – кричит мне начальник конторы Михайлов. Подхожу, а он говорит: “Прекратите работу, — закончилась война”. Дали нам до вечера выходной по такому случаю.

Со всей работой мы справились досрочно. Вовремя пропустили армию Рокоссовского на восток, на японский фронт. И за всю активную мою деятельность во время войны и досрочный пропуск поездов мне правительство скостило один год срока заключения. Это была необыкновенная радость.

1946 год. Меня освобождают, я получаю документы и права гражданина Советского Союза. Но говорит мне руководство: “Домой не езди, а оставайся у нас работать”. И вот я начал работать мастером монтажно-мостовой конторы. Связался перепиской с женой Агафьей Сидоровной.

А жена моя жила тогда уже в Алтайском крае. Еще до войны была в Нарымском крае эпидемия кори, и все наши дети померли, осталась только дочка Нина. Перебралась Агафья с Ниной я 1942 году на хутор Мирный Труд в Алтайский край, Залесовский район. Жила у дяди Филиппа Николаевича, вступила в колхоз. Нина ходила уже в третий класс в школу. Попросился я у начальства съездить домой, с женой повидаться через десять годов после разлуки. Дали мне десять дней отпуска.

... Было это в июле месяце. Доехал на поезде до станции Тальменка, слез и пошел пешком в Залесово, а оттуда — на хутор. Подхожу к хутору и так сильно волнуюсь: я же не сообщил, что приеду. По письмам узнал хату. Захожу в дом — на скамейке сидит Нина и меня, конечно, не узнает. “Здравствуйте, – говорю, – кто здесь живет?” Она отвечает: “Старосадчева Агафья”. – “Где же она?” – “Ушла в контору”. – “А где у вас папа?” – “Где-то на востоке”. Я присел на скамейку и сижу, дожидаюсь хозяйку.

Вот, слышу, идет. В сенках открыла дверь и смотрит... Потом как заплачет и обняла меня, а я ее. И давай мы разговаривать — не видались же 10 годов. Тогда и Нина догадалась, что это пришел ее родной папа. Повел я разговор, поедут ли они со мной на восток. Агафья сразу же дала согласие.

На другой день я пошел на Филиху проведать отца и мать. Повидался с братом, сестрой, со всей родней. Еще потом поночевал две ночи дома и отправился в дорогу — в Комсомольск. Уже свободным человеком».

 


[1] См., например: Возвращение памяти: историко-публицистический альманах. Новосибирск, 1991–1997; Мы из ГУЛАГа. Искитим, 1992–1994; Марков А. П. Как это было: (воспоминания сибиряка). М., 1995; Плотников В. А. Автобиографические записки сибирского крестьянина: публикация и исследование текста. Омск, 1995; Сибирь: история семьи Ганцевич // Голоса крестьян: сельская Россия XX в. в крестьянских мемуарах. М., 1996. С. 310–350; Зольников Д. М. Времена и нравы: (от гражданской войны до наших дней глазами участника событий и историка). Новосибирск, 2000.

[2] См.: Ковалев Е. М. Истории крестьянских семей: методика и первые результаты // Крестьяноведение: Теория. История. Современность: ежегодник. М., 1996. С. 285–290; Фадеева О. П. Историко-социологические исследования сельской жизни в России // Там же. С. 301–315.

[3] См.: Красен человек ученьем: материалы о воспитании и образовании детей в селениях Сибири (конец XIX – начало XX вв.). Новосибирск, 1995. Активно цитируются материалы из коллекции воспоминаний в монографии: Зверев В. А. Дети – отцам замена: воспроизводство сельского населения Сибири (1861–1917 гг.). Новосибирск, 1993.

[4] Первые итоги коллективной работы см.: Крестьянская семья и двор в Сибири в ХХ в.: проблемы изучения. Новосибирск, 1999; Политика раскрестьянивания в Сибири. Новосибирск, 2000. Вып. 1: Этапы и методы ликвидации крестьянского хозяйства, 1930–1940 гг. В журнале «Гуманитарные науки в Сибири» (1998. № 2; 1999. № 2; 2000. № 2) опубликованы статьи и сообщения Т. М. Бадалян, В. А. Зверева, В. А. Ильиных, И. Б. Карпуниной, А. П. Мелентьевой.

 

Версия для печати
Мне понравилась эта статья! Мне понравилось!
(всего - 82)
Комментировать Комментировать
(всего - )
? Задать вопрос ведущему рубрики
(всего - 0)
Остальные публикации раздела / Все статьи раздела