Интерактивное образование Герб Новосибирска
Тема номера: «Дистанционные технологии в образовании: опыт работы и перспективы развития»
Выпуск №47 Июнь 2013 | Статей в выпуске: 102


Елена Валерьевна Ситникова,
студентка 4 курса Института истории, гуманитарного и социального образования НГПУ

Взаимодействие русских с местным населением в Польше и Китае в 1946-1956 годах (по воспоминаниям В.А. и Н.В. Редько о своем детстве)

В настоящей публикации помещены тексты воспоминаний моих бабушки и дедушки о детских годах, которые они провели на территории соседних с Россией стран. Получив задание на занятиях по этнической истории, я адресовала бабушке и деду одинаковые вопросы, ответы на которые, как мне кажется, помогут раскрыть некоторые аспекты взаимоотношений русских людей с местным населением в Китае и Польше в послевоенный период. Меня интересовало детское восприятие тех событий и реалий культуры, которые попали в поле зрения моих информаторов в годы жизни за рубежом.

Моя бабушка – Редько (Гомбоева) Наталия Владимировна – потомок декабриста Н. А. Бестужева в четвертом поколении. Родилась в 1945 г. в Китае, в Харбине. Была четвертым ребенком в семье, и когда ей было от роду три месяца, ее отца увезла в СССР бригада СМЕРШ. Ее матери было тяжело с детьми и поэтому она жила у своих бабушки и дедушки – Рыбиных Пелагеи Михайловны и Гавриила Никифоровича. Прожила в Харбине 10 лет, там окончила три класса 1-й Советской начальной школы. В СССР Рыбины выехали в 1955 г. – на освоение целины. Бабушка окончила школу в Бийске в 1963 г. и поступила в Новосибирский электротехнический институт связи (НЭИС) на факультет радиосвязи и радиовещания. После выпуска работала в родном институте почти 20 лет инженером вычислительного центра. Преподавала в авиационном колледже, позже трудилась в информационном отделе банка. Бабушка обладает разносторонними интересами: любит шить, вязать, петь, писать. Она очень общительный и жизнерадостный человек, каждый год вместе с семьей ездит во всероссийские экспедиции молодежи «В потомках наше имя отзовется», выступает перед молодежью как старший потомок декабриста Н. А. Бестужева.

Мой дедушка – Редько Владимир Александрович – родился в 1939 г. в Алтайском крае, в Камне-на-Оби. Его отец был призван в армию, а потом на фронт, и некоторое время мой дедушка жил со своими бабушкой и дедом в Барнауле. Оттуда по заданию отца-офицера был увезен в Польшу, где располагались оккупационные советские войска. Там он окончил два класса в городе Кезлин. Позже в СССР окончил школу и поступил в НЭИС на факультет радиосвязи и радиовещания. На третьем курсе «по призыву партии» перешел на экономическую специальность. В 1968 г. окончил институт, руководил отделом молодежи в областном комитете комсомола. Позже был помощником председателя облисполкома, директором техникума связи, директором политехникума в Академгородке, заместителем начальника городского комитета профтехобразования. Сейчас он работает преподавателем экономическим дисциплин в Новосибирском авиационном техническом колледже. Дедушка никогда не сидит сложа руки, он истинный организатор и в семье, и на работе. Самый настоящий глава семьи, общительный и добрый человек.

Бабушка и дедушка познакомились в 1964 г. в подвале общежития НЭИС. Бабушка тогда была абитуриенткой, она спустилась в подвал за бельем, а дед перед отъездом в колхоз пошел за матрасовками. Это была судьбоносная встреча. Потом они учились на одном факультете, поженились в 1966 г., первое время жили в студенческим общежитии. Сейчас они живут в Новосибирске на ул. Выборной.

На мои вопросы и бабушка, и дедушка отвечали с удовольствием. Бабушка написала свои ответы письменно 1–3 декабря 2012 г. Устные воспоминания дедушки были мною записаны на диктофон 1 декабря 2012 г. и затем транскрибированы – переведены в письменный формат.

Интересно, что оба текста отражают главным образом именно детское восприятие исторических, этнографических, культурологических реалий. Однако нужно помнить, что для детей источником моральных представлений являются взрослые (нравственный опыт усваивается детьми в процессе подражание и наблюдения), взаимоотношения детей и их игры ярко отражают образ жизни людей, их быт, уровень культурного развития общества. Местами в публикуемых здесь рассказах и явно присутствует сегодняшний взгляд пожилого человека. Прошло много времени с того момента, когда происходили описываемые в воспоминаниях события, поэтому в их описании могут быть неточности.

Владимир Александрович и Наталия Владимировна Редько. Новосибирск, июнь 2013 г.

 

При подготовке к настоящей публикации грамматика текстов воспоминаний бабушки и деда нами слегка поправлена, но сохранены все особенности письменной и устной речи информаторов. Тексты интервью представлены здесь полностью, без купюр. В наших совместных с бабушкой и дедом планах – записать воспоминания о других событиях в истории семьи, например, об участии в освоении целины на Алтае. Также планируется расшифровка записи, уже сделанной мною 10 лет назад, где бабушка отвечает на вопросы мои и своего брата о детских годах.

 

Е. С.: Как Ваша семья оказалась в Китае / Польше?

Наталия Владимировна: Мои дедушка Гавриил Никифорович и бабушка Пелагея Михайловна Рыбины приехали в Китай в 1915 г. с малолетними детьми из города Никольск-Уссурийска (Россия). Дедушка работал на  железной дороге, прошел путь от кочегара до машиниста и был приглашен на обслуживание дороги на станцию Харбин. Дорога в то время была русской, а город строился и рос, благодаря развитию железной дороги.

Владимир Александрович: Как меня судьба забросила в Польшу?

[19]46-й год. Мне 6 лет. А дальше то что? Жил я в Барнауле с дедушкой, с бабушкой. Отец на фронте был вначале, потом в войсках был, стоящих в Польше, он был офицером штаба. Им разрешили… в середине [19]46 г. взять свои семьи по месту службы. Он послал за мной одного из работников штаба. По письмам… по переписке оказалось так, что… какая-то женщина, знакомая отца по молодости, забрала и увезла меня в Орловскую область, в какую-то деревню в Орловской области, где я там беспризорничал, проживая у нее. Тот нашел меня и повел в Польшу.

Я помню, как мы ехали в Москве. Я маленький был, чтоб  не потерялся, он меня в рюкзаке возил по Москве. А когда в поезде ехали, я помню, что мое место было всегда на самой верхней третьей полке. Заставлено чемоданами, чтобы не обнаружил никакой ревизор. Как опасность – меня сумками заставляют, тем более, что это несложно было сделать. Вот так я ехал.

Е. С.: Вы знали китайский / польский язык?

Наталия Владимировна: В нашей семье в совершенстве владел китайским языком только мой дедушка по папиной линии, Гомбоев Георгий Николаевич, внук декабриста Николай Александровича Бестужева. Но, живя столько лет рядом, русские и китайцы на бытовом уровне понимали друг друга (на уровне «твоя-моя»).

Мой дедушка, Рыбин, чем бы он ни занимался, всегда приходил в возбуждение, если слышал, как на улице кричит китаец-старьевщик: «Старовещи пай» (это – «Покупаю старые вещи») или «Помидора, огуреца, каратуша» (тут и без перевода ясно: «Помидоры, огурцы, картошка»). Значит, пришел продавец овощей. Китайцы – прекрасные коммерсанты. Они всегда знали главное правило: узнать, что нужно людям, и предложить им это. А главное, все доставлялось прямо к дому на ручной тележке или на коромысле с чашками, похожими на весы. Коромысло было прямое, чаши висели на цепочках или веревках, уравновешивались эти весы гирями. Мы с тобой видели такие весы в Кяхтинском музее. (Это бабушка обращается ко мне. – Е. С.).

Дедушка в свое время пытался завести свою слесарную мастерскую, но его преследовали пожары. Но так как железки не горят, у него в сарае было целое царство инструментов: тисы, пилочки по металлу, лобзики, напильники, зубила, клещи, плоскогубцы, примусы и т. д.  Я с детства  знала названия всех этих железок и инструментов, и всегда крутилась с ним рядом, когда он что-то мастерил. Особенно любила, когда он точил ножи и летели искры. Красота! Я подставляю руки и удивляюсь – искры летят, но не обжигают. Чудеса!

Все это лежало на полках в сарае и в таком количестве в хозяйстве не пригодилось бы. Поэтому он старался все это продать и долго торговался с китайцами, чтобы не продешевить.

Е. С.: А как вы, дети, общались между собой? Как общались между собой взрослые? Возникали ли трудности?

Наталия Владимировна: Сразу скажу, бабушка очень не одобряла мое общение с китайчатами. Не по национальному признаку, а потому, что они в то время никогда не мылись и были грязными, глаза часто слезились (болезнь глаз – трахома). Одеты малыши были в ватные комбинезоны с прорехой от пупа до поясницы, это чтобы не переодевать. Справляли свои нужды детишки где придется. Вечерами часто можно было видеть целое семейство на корточках вдоль дороги, а наутро кругом – вонючие кучки, поэтому бабушка очень боялась заразы.

1953 г., Харбин, семья Гомбоевых. Комментарий бабушки: «На фотографии в первом ряду, слева направо: Гомбоева (Рыбина) Александра Гавриловна (моя мама), Николай Николаевич (дядя), Наталия Владимировна (я), Георгий Николаевич (дедушка), Марина Георгиевна (тетя). Во втором ряду:  Елена Владимировна (сестра), Юрий Николаевич (двоюродный брат, сын дяди Коли), Людмила Владимировна (сестра), Татьяна Владимировна (сестра)». Фото хранится в Государственном архиве Новосибирской обл. Ф. Р-600. Оп. 1. Д. 211. Л. 50.

Мы жили в Корпусном городке на Первой улице, дом № 37. Эта улица проходила вдоль железной дороги на Владивосток. Счет улицам шел от железной дороги, а пересекали [их] улицы с названиями, например, Гродековская. Это была окраина города, и китайцы [здесь] жили вперемежку с русскими. У нас были соседи… С одной стороны – русские, там был глухой забор с калиткой, когда-то ею пользовались (может быть, мы брали у них воду), но со временем мы перестали общаться. А с другой стороны жили, как на экране, китайцы: забор был из штакетника, и нам видна была вся их жизнь.

Дом (фанза) у них был длинный, входная дверь была с бока, обращенного к нам. Поэтому в открытую дверь виден был котел, вделанный в топку, дымоход проходил вдоль всего дома, образуя теплые каны (лежанки). Комнаты – все проходные, кроме последней, торцовой, туда же выходил дымоход в окно последней комнаты.

Забыв про все запреты бабушки, я использовала любую возможность побывать там. Китайцы были дружелюбны. Иначе как объяснить, что меня приглашали даже взрослые с ними поесть. Ели за маленьким столиком, сидели, как мы тогда говорили, по-китайски, т. е. на полу, скрестив ноги. Однажды, когда они стряпали китайские пельмени, меня китаянка угостила ими через забор. Чтобы они не выпали из тарелки, я накрыла их ладошкой и побежала в кусты сирени, чтобы тайком от бабушки их съесть. Кто хоть раз попробовал китайские пельмени, на всю жизнь запомнил их вкус. Об этом можно спросить любого русского жителя Харбина.

Меня распирало кому-нибудь рассказать об этом. Тут как раз приехала моя сестра Лена. Говорю: «Ленка, меня китаянка угостила пельменями, а я как побегу, да как съем». Потом мы долго хохотали над этой фразой.

Китайцы готовили всё на пару. В котле кипела вода, на нем лежала решетка, а на решетке готовились пампушки (булочки из чумизы), иногда пельмени, вареники и т. д. Была у них сковорода, называлась ташо, у нее было сферическое дно, т. е. ее надо было ставить на открытое отверстие в печке.

Но мое непослушание не всегда заканчивалось так благополучно. Однажды мы с бабушкой вышли за ворота ждать с работы мою тетю Валю. Все было как всегда, но в этот вечер китайчата устроили соревнования – кто быстрее пробежит до какой-то метки. Они бегали по обочине дороги туда и обратно. Я сначала понаблюдала, а потом стала тоже бегать, но не с ними наперегонки, а поперек, причем дождусь, когда эта орава подбежит ближе, и перед лидером бегу – то к дороге, то обратно. Бабушка в это время разговаривала с подошедшей знакомой и стояла ко мне спиной, и не видела моих проделок, а когда оглянулась, увидела и закричала: «Что ты делаешь? Они же тебя собьют». Я встала у забора и как будто успокоилась. Но стоило бабушке отвернуться, снова побежала к дороге, а потом обратно, и у самого забора столкнулась с мальчиком, упала на большой камень и сломала себе ключицу. Боль была дикая, но я, как партизанка, прошмыгнула в калитку мимо бабушки молча. Уже стемнело, я забилась в угол своей кушетки и затихла.

Бабушка с тетей Валей меня потеряли. Нашли и стали звать ужинать, но надо было умыться, вот тут-то и началось. Я давай реветь без остановки. Никто ничего не понял, меня нельзя было даже пошевелить, а надо было снять маечку и отмыть после улицы. На вопрос, что случилось, ответила: «Упала на камень», – и ни слова о столкновении с китайчонком, потому что бабушка предупреждала, и ругали бы меня совсем по-другому.

Сообщили маме, и наутро она увезла меня в амбулаторию. Там врач-китаец привязал руку к груди, не загипсовал. Была жара, и я расчесала себе тело, [поэтому] мама сняла повязку. Врач отругал маму, а она показала, что произошло. Тогда он рекомендовал носить руку в косынке на плече. Но и тут у меня был «творческий подход». Когда взрослые смотрят на меня, у меня рука в косынке, а когда нет, то бегаю, как вздумается, свободно размахивая рукой.

Еще помню Пасху. Залаяла собака Дэзи, и вдруг к нам в дверь входит китаянка с большой тарелкой пельменей. Поклонилась и стала объяснять, что угощает нас, но зная, что у нас праздник, хотела бы попробовать нашей праздничной еды. Бабушка дала ей кулич, пасху, крашеных яиц, кусок торта, и чего еще – я не помню. Потом, когда ушла китаянка, стали думать, что делать с пельменями, но они так вкусно пахли, что мы, пересилив страх, конечно, их съели.

Кстати о собаке. Это была белая небольшая собачка, помесь шпица с таксой. У нее был хвост колечком, и этот хвост мешал ей жить. Когда его задевали, то она его кусала, гавкала и крутилась вокруг себя, набивая полный рот шерсти. Вот с этим номером я иногда выходила из ворот погулять и потешить китайчат. Они моментально собирались вокруг нас, гоготали, показывали пальцем на собаку и страшно радовались потехе. Долго это не продолжалось – все-таки жалко было собаку, и мы шли домой, можно сказать, под аплодисменты зрителей.

А напротив нас, через дорогу, жила китаянка, у нее было двое детей. Сын был уже почти взрослый, а с ее дочкой мы дружили. Звали ее по-русски Ирой, китайского имени я не помню. Она научила меня вырезать из бумаги красивые салфетки, и я ей благодарна за это. Это умение мне пригодилось в жизни и не раз вручало при оформлении шкафчиков и помещения. А мама Иры делала детские игрушки и продавала их на улице на лоточке. Игрушки были яркие, и мне очень нравились, зато не нравились бабушке, она называла их «дикошарыми».

У нее (китаянки) на лотке были картонки с кружочками, в кружочках были разные лица, их (кружочки) надо было вырезать. Это игра в пяди. Один кладет свои пяди на пол или на землю, а другой ударяет своими пядями по ним: которая перевернется, та твоя. В наше время у Дениса (кто это?. – Е. С.) были похожие кружочки, но он называл эту игру «Фишки».

Еще играли в цветные шарики. У меня была целая коллекция красивых стеклянных шариков. Они напоминали кошачий глаз: прозрачный шарик, а внутри – красивые цветные вставки, иногда закрученные в спирали. На земле чертили концентрические круги, а в центре круга рыли ямку. Надо было закатить в эту ямку и, если коснешься другого шарика, то он твой.

Еще надо сказать, что у китаянки (матери) были маленькие ножки. Не все знают, что это такое. Раньше девочкам в детстве перетягивали ножки, крепко забинтовывали, но это вовсе не значит, что они переставали расти. Я видела, как летом другая китаянка мыла ноги на улице, сидя на крыльце своего дома и тяжко охая. Я подошла к ней и увидела страшную картину: все пальцы проросли сквозь друг друга, причем ногти не перестают расти никогда. И вот она, охая и издавая стоны, обрабатывала свои ноги, обрезая ногти и обрабатывая раны.

Мне было очень жаль ее. Я присела на корточки и трогала ее пальцы. Она, наверное, была рада, что кто-то ей сочувствует. Меня это потрясло на всю жизнь. Тогда я поняла, почему они, старые китаянки, ходили, как уточки. А как они вообще на таких ножках могли ходить! Их так уродовали в детстве, чтобы они не смогли убежать потом от мужа.

А еще я в детстве видела новорожденных детей, девочек, выброшенных в дренажную канаву, и их растаскивали собаки. Оказывается, если в семье первой родится девочка, то ее ждет такая судьба, и так до тех пор, пока не родится мальчик. Ужас!

Но иногда мы ссорились с китайчатами. Называли друг друга обидными словами. Они нас звали «ламоза» (это когда появились в Китае русские, они носили цилиндры – шляпы с высокой тульей), а мы их – «фазан», «фырган», «вамбадан». На «вамбадана» обижались особо. Когда, став уже взрослой, я спросила у папы, что это за слово, папа ответил: «Черепаха». Я долго хохотала: что же их приводило в ярость?

Но ссорились мы ненадолго. Потом опять играли вместе. У китайцев огород был обнесен забором из гаоляна (у нас это растение известно, из него делают веники). Мы частенько выдергивали одну палку гаоляна, разбирали на суставчики, обдирали верхний слой (получались гибкие щепочки), доставали мягкую сердцевину и мастерили разные игрушки: очки, самолетики, машинки, велосипеды и еще, что подскажет фантазия, используя сердцевину для соединения деталей.

Так друг у друга учились мы каким-то умениям, навыкам. Когда китайцы стали жить в благоустроенных квартирах, то русские учили их мыть пол, пользоваться канализацией. Сейчас в больших городах в Китае чистота, а в деревнях живут так же, как мы видели. Помнишь – в гостинице во Владивостоке на унитазах написана инструкция по-китайски?

Китайцы очень трудолюбивы. Я смотрела, как работает наш сосед. Мы еще спим, а он с рассвета до заката работает на своем огороде, где полный порядок: огурцы на гаоляновых палках, овощные грядки прополоты, а женщины у них сидят дома и шьют тапочки на продажу. Все лоскуты склеивали в одну пластину, вырезали из нее подошвы, прошивали их, а потом пришивали к ним верхушки. У нас были бедные китайцы, и тапочки шили они простые, а кто-то шил тапочки из бархата, расшитые бисером.

Владимир Александрович: Ну, а там, в Польше, мы дружили с ребятишками-поляками. Русский язык они немного знали, мы [же] польский, конечно, выучить не удосужились. Что нас объединяло? То, что в этом городке жили колонисты-немцы. Те, кто по призыву руководства Германии осваивал захваченные территории, в частности, в Польше. Я только вспоминаю – иногда [мы пытались] похулиганить с ними. Немцев дружно по-детски ненавидели почему-то. Тем более – тех людей, которые клюнули на вот эту поездку… колонисты, которые заселялись по всем территориям. Они [были] еще те, которые не успели уехать: сразу-то невозможно всех отправить на Родину. Поэтому они жили еще.

Комментарий дедушки: «1 класс в Польше. На мне костюм из военной ткани: офицерам шили, и нам тоже»

 

А в чем [заключалось] наше мелкое хулиганство? Да мы иногда набирали камней и кидали туда. Они жили в двухэтажных домах. Где-то стекло разбили, где-то еще что-нибудь. Это был дух детского сопротивления, раз мы на войну опоздали.

Русских ребят много было. С поляками мы просто общались, и нормально, без каких-то сложностей всегда все обходилось. Вот видите, даже объединение какое-то было.

А играли мы, я вспоминаю… Дом многоэтажный, несколько этажей. Чердак высокий, и у нас на этом чердаке был свой штаб. Оборудовали мы его. Все, что находили военное, б[ывшее в] у[потреблении], мы туда стаскивали, вооружались тем оружием. Городок наш небольшой, на окраине городка была база или свалка оружия (там же фронт проходил)… И, видимо, складировали потом и увозили, а нам это добыча. У нас там были и винтовки, другое снаряжение (честно говоря, и не помню), какие-то приборы попадались, то, что можно было на хорошей свалке оружия найти. Вот это наши были игрушки, в которые мы играли.

А остальное детство провели весело. Я вспоминаю, как мы с родителями... Поскольку он [отец] – офицер, у него был мотоцикл немецкий – те, которые в фильмах показывают, с коляской. На нем мы ездили на берег Балтийского моря. Редко, но были такие поездки.

Осенью мы ездили в какие-то сады ([отец] получил разрешение соответствующее) набрать фруктов. Я впервые в жизни увидел там дерево груши. Гигантское, на которое можно было залезть хорошо, сидеть верхом. Ну, естественно, плоды есть. Ну, и другие растения… Яблоки как-то не очень мы любили…

Эпизоды вот такой жизни…

Питание там было у нас, после Сибири, после военного детства… Конечно, на порядок отличалось, потому что офицеры получали паек. Вот это продовольственное довольствие соответствующее, довольно солидное. И на месяц мать получала эти продукты некоторые. Ну, некоторые скоропортящиеся, чаще такие: крупы, мясные изделия, масло, сыр… Особенно привлекали меня конфеты.

А жили мы в арендованном жилье, как и все наши советские офицеры, семьями. Наш дом был двухэтажный, мы жили на втором этаже. Вся мебель в квартире… Квартира была, по-моему, трехкомнатная, там кухня, комната для хранения продуктов, которая не отапливалась. Вот холодильников никаких не было по тем временам. Так вот, эта холодная комната была – там все лежало, кроме того, что от меня прятали, чтоб не увлекался.

И потом, когда поехали на родину, разрешалось выкупить эту мебель. Поскольку ехали товарные составы, то можно было, запаковав все это, увести на Родину. Ну, частично, мои родители это и сделали. Мебель из дуба. 

Ну, бывает, приходилось [бывать] с родителями в магазинах. Мне запомнились такие сцены… Если с отцом идешь (зашли там в какой-то магазин, там… продовольственного характера, где и спиртное продается), то там обязательно команда музыкантов: песни пели, веселили. Ну, как же – русский офицер зашел, он же денежный человек. Ну, как не поддержать этих творцов эстрады? Вот это и запомнил – как они песни пели, веселили, чтоб настроение создавалось.

Отношение к русским было великолепное, [как у детей, так] и со стороны взрослой публики. Городок небольшой, и в то же время все на виду – и дети и взрослые. Нормально всегда и ко взрослым, и к членам их семей [относились]. Поэтому я не испытывал никаких неудобств оттого, что живу где-то за границей, в другой стране. Даже не задумывался [об этом] никогда. Тем более, в таком-то возрасте чего задумываться. Праздники обычно проходили среди хороших знакомых – тоже в основном офицерские семьи встречались. Друг к другу в гости ходили.

Ну, курьезные какие… да их много, мелочевок. Ну, например. Одна семья, другая… Пошли провожать после встречи за круглым столом, ну, тому [из детей], кто побольше (мне, например, 7 почти лет было), поручали вести коляску  с ребенком четы наших гостей. Я помню, там через какие-то ручьи и мостики с выступом. А мы же [мчались] наперегонки – кто быстрее проедет. Заезжаешь на этот бугор, коляску отпускаешь вниз, она катится. Движение автомобильное очень редкое было. И я смотрю, как-то моя коляска ехала-ехала, запнулась за небольшой выступ и перевернулась. Ну, и ребенок в рев, родители мои в шум, а те успокаивают: «Ну, бывает, всякое бывает». Вот такие мелкие эпизоды…

Я впервые в жизни увидел легковой автомобиль на трех колесах: переднее одно колесо, два задних. И на нем ездят в целях экономии.

Я знал, что на Родину поедем, поэтому настраивался. Ну, а игрушки? Я даже не знаю, чем мы играли. Баловаться… я только вспоминаю эпизоды баловства. С друзьями – там и поляки, и наши. Меня оставили дома одного хозяйничать. Ну, естественно, друзья пришли. На втором этаже, я повторяюсь, жили. И ради забавы (у нас было много газет, журналов) мы вооружились все ножницами, нарезали ленточек всяких коротких. И для забавы со второго этажа давай пускать их на волю, и весь двор усыпали. Конечно, потом «разбор полетов» был.

С ребятами опять же вместе. Вот никогда не воровал в садах. Там доступно это было. Пожалуйста, приезжай, только не ломай, не хулигань. Договориться и купить – всегда беспроблемно было. А тут азарт. Кто-то нас подговорил (постарше ребятишки), а мы – малышня. Команду создали и пошли [в сад] воровать яблоки. В первый и последний раз в жизни я воровал – участвовал в этой команде. Правда, не успел. Мы только забрались туда, кто-то из старших уже на дерево забрался, и тут хозяин вышел. Пошумел немного. Он нас и пугнул-то только голосом. Бежали – как говорят, только пятки сверками. И больше я с тех пор на такие уловки не поддавался. Ну, конечно, бежал и кричал «Мама!» – со страху.

Такие трудности я там не мог и знать – после жизни в Барнауле после войны, а потом в беспризорной этой Орловской области. Конечно, жизнь там, [в Польше,] была просто рай. Учились мы в русской школе. Жены офицеров преподавали. И я не жалею, потому что забитый был. Никакой подготовки. Сейчас смотрю: не успеет еще в школу пойти, а его уже просвещают, помогают. А у нас этого не было. В Барнауле подготовка к школе была не то, что нулевая, а с минусом даже. Хорошо, что там были [такие] предметы, как чистописание, для меня эти крючки давались с героическими усилиями. Всё с нуля. Полный ноль и даже минус в подготовке к предметам арифметического толка, русскому языку и так далее. Что до этого читал… да я уж не помню, а вот здесь уже пошла школьная программа. Учителя позаботились о нашем просвещении.

И в общем-то, когда приехал уже в барнаульские школы, я уже учился нормально. Получил аттестат без троек за 10 классов и пошел дальше учиться. Я верю, что образование мне дали там [в Польше] вполне светское, нормальное, хорошее.

Е. С.: Почему вы вернулись в Россию?

Наталия Владимировна: Казалось бы, какое отношение имеют дети к политике? А вот!

Надпись на фото: «Гомбоева Наталия Владимировна.

Г. Харбин, 1954 или 55 год»

 

Я пошла в школу в 1952 году, школа была на пересечении Третьей и Гродековской улиц и называлась она Первая Советская начальная школа. У нас в классе учились даже китайцы, и было все здорово. Мы ходили в школу и из школы, не опасаясь никого. Но когда умер И. В. Сталин, мы почувствовали враждебность тех же китайцев, с которыми дружили. Когда шли в школу, на нас нападали китайчата чуть ли не всей деревней. Но взрослые нас научили делать движение, как будто поднимаешь с земли камень. Тогда они с криком разбегались, а мы спокойно продолжали путь.

В свое время была песня «Янки, гоу хоум», так же стали говорить и нам: «Уезжайте домой». Обижать китайчат было опасно. Они могли расцарапать себе лицо и сказать своим родителям, что это сделали русские. И тогда – разбирательство в участке, а если не знаешь языка, то амба. Можно было и пострадать. И вот 25 мая 1955 г. мы навсегда уехали из Китая. Кто куда: в СССР, Австралию, Канаду, Бразилию, Америку – в разные сроки и в разные страны. В Китае оставалось немного русских, а в 2006 г. умерла последняя представительница России: Никифорова Ефросинья Андреевна.

Владимир Александрович: И мы жили там до [19]48 г., до мая, до конца апреля, точнее. В середине апреля мы уехали. Тогда уже расформировали эту воинскую часть, где служил отец. И все демобилизовались и выбрали [новое] место. Кто-то военной службе отдал предпочтение, а он поехал на гражданскую службу в город Барнаул. И вот ехали мы оттуда месяц товарным поездом – несколько семей. Романтика своего рода была.

И к праздникам первомайским [приехали]… Первое мая уже встречали здесь.

 

Научный руководитель: д-р ист. наук, профессор В. А. Зверев.

Версия для печати
Мне понравилась эта статья! Мне понравилось!
(всего - 28)
Комментировать Комментировать
(всего - )
? Задать вопрос ведущему рубрики
(всего - 0)
Остальные публикации раздела / Все статьи раздела