Интерактивное образование Герб Новосибирска
Тема номера: «Развитие физической культуры и спорта в учреждениях образования»
Выпуск №48 Октябрь 2013 | Статей в выпуске: 120


Все статьи автора(11) Алексей Валерьевич Горшенин,
литературный критик, историк литературы, прозаик, член Союза писателей России

Под крылом Бахуса (Писательские байки)

Байки (до «Дефицитной закуски») взяты из книги А. Горшенина «Черный понедельник» (Новосибирск, 2005). Остальные — публиковались в ж. «Новосибирск», 2012, №1.

 

За это и выпьем!

Жил в Новосибирске писатель, Виталий Георгиевич Коржев — прекрасной души человек, замечательный критик. Особенно когда о поэзии и стихотворцах писал. Правда, был он безмерно для критика добр. В крайнем случае, отечески журил за промахи. И местные поэты его боготворили. А известный прозаик Николай Самохин на одном из писательских собраний предложил новосибирским потомкам Вергилия сброситься и поставить Коржеву памятник с надписью: «Смотрителю сибирской поэзии от благодарных ее пиитов». Может, и реализовали бы они эту идею, да вот беда — долго деньги в их карманах не держались, как правило, оседали на дне винного стакана. Но Виталий Георгиевич на них за это не обижался — ему с того стакана всегда перепадало. Порой, даже слишком. Даже добрейшая Валентина Христофоровна, жена Коржева, не выдерживала, ругалась: «Ох, сгубят тебя, Виталий, эти стихоплеты!».

И не одна она пыталась его образумить…

Как-то, «приболевший» после очередного хорошего возлияния накануне под рукав сигарету и вольные разговоры о поэзии, Виталий Георгиевич забрел спозаранку к своему товарищу с целью занять у него на лечебные «сто пятьдесят». Товарищ был непьющий, да еще и не выспавшийся, а потому в понятном раздражении начал взывать к его уму-разуму:

— Ну, зачем же ты так надрываешь этой гадостью свое здоровье, Виталий? — вопрошал товарищ, укоризненно качая головой. — Бросать надо пить, бросать! А то ведь так и помереть недолго.

Коржев грустно вздохнул, пригорюнился, и, блеснув набежавшей слезой, спросил товарища:

— Тебе меня будет жалко?

— Конечно! Ты же прекрасный человек, Виталий! Я же люблю тебя, бродягу! Да и сибирская поэзия без тебя осиротеет.

— И ты, может, даже заплачешь, если я умру?

— Конечно же, заплачу! — клянется растроганный товарищ.

— Старик! — радостно вскинулся Виталий Георгиевич. — Так вот за это и надо срочно выпить, пока я не бросил!

 

Человек пришел!

Одним из самых посещаемых Коржевым храмов Бахусу в Новосибирске было кафе «Мечта» напротив его дома. Точнее буфет-распивочная при нем. Здесь Виталий Георгиевич часто встречался с друзьями-коллегами, «консультировал» молодых поэтов. Хорошо знали его здешние буфетчицы, уважали за вежливость, интеллигентность, за то, что, уходя из заведения в любом градусе, не забывал расшаркаться и обласкать добрым, пусть иной раз уже и не совсем вразумительным словом.

Впрочем, не только, оказывается, за это…

Однажды утром Коржев переступил порог любимого заведения для поправки здоровья. Пришел он к открытию, в неурочный для себя час. Обычно появлялся в начале десятого, после первой волны страждущих, и спокойно принимал «процедуры». Но сегодня уровень абстинентности оказался выше обычного, и организм потащил Виталия Георгиевича на лечение на час раньше.

Пожалуй, это было самое горячее для заведения время. Окрестный трудовой (да и нетрудовой тоже) люд, перед тем, как направить стопы на производство или куда еще, шел сюда на «водопой». Народ непритязательный, небогатый да и просто ущемленный жизнью ли, женами, добирающимися время от времени до последних заначек, потреблял здесь главным образом цвета темных чернил разливуху, именуемую просто «вином», которая походила больше на защитную жидкость, выбрасываемую в минуту опасности осьминогом. Темная, помятая, опухшая, трясущаяся в похмельном ознобе очередь человек в пятнадцать томилась у прилавка, ежась от зычных окриков буфетчицы Кати — крупногабаритной громогласной особы без возраста, способной не то, что коня на скаку, а и любого пьяного мужика в мгновение ока остановить и скрутить.

Коржев вздохнул — ждать придется прилично — и встал в конце очереди.

Гладко выбритый, при костюме, в свежей сорочке и галстуке — привычка, выработанная еще с преподавательских лет, когда он учил студентов латыни и зарубежной литературе — он выглядел в этой толпе белой вороной.

Но стоять ему не пришлось.

— Виталий Георгиевич! — зычно воскликнула, завидев его, Катя. — Здрассте! Чего вы там в хвосте? Идите сюда, я вас обслужу без очереди!

— Ну, что вы! — засмущался Коржев. — Я постою… С народом… Что вы!…

— Идите, идите, обслужу! — настаивала Катя. — Чего вам налить? Как всегда, коньячку?

«Почему без очереди? Кто он такой, чтобы вперед всех? У всех тут душа горит!…» — зароптала очередь.

— Тихо! — властно выкинула руку в ее сторону Катя, перекрывая возмущенный гул. — Вы что не видите — человек пришел: коньяк по утрам пьет!

Сраженные таким неопровержимым аргументом, разливушники почтительно пропустили Виталия Георгиевича к стойке.

 

Не жужжит

День рождения у Коржева. Гости поднимают тосты, пьют за здоровье, едят. Только Валентина Христофоровна, жена Коржева, на месте не сидит: то на кухню бежит, то с кухни. И так весь вечер.

— Хорошая у тебя жена, Виталий Георгиевич, — замечает кто-то из гостей. — Крутится, как пчелка.

— Что вы! — радостно восклицает Коржев. — Она гораздо лучше пчелки — не жужжит!

 

Роковой критик

На одной из товарищеских посиделок в «Сибирских огнях» Коржев жалуется коллегам:

— Хоть писать бросай! Как чей литпортрет напишу, так тот через некоторое время помрет. Написал о Николае Перевалове — скоро умер. С Казимиром Лисовским — тоже самое. Решетникова вот схоронили… после моего литпортрета… А тут меня упрашивает К. о нем написать. Не знаю, что и делать теперь?..

В этот момент дверь кабинета, где проходит застолье, резко распахивается, и поэт К., как видно на пути сюда вольно или невольно подслушавший этот разговор, прямо с порога взволнованно кричит:

— Ну, тебя, Виталий, в самом деле, накличешь беду! Не пиши ты про меня ничего, ради Бога!

 

Кот-критик

Одно время критик Виталий Коржев жил «на свободных хлебах». Получал за статьи и рецензии гонорары, но чаще брал на дом рукописи из издательств для внутреннего рецензирования и критической экспертизы. А помогал ему в этом его сиамский кот Леопольд.

Котяра был крупный и сердитый. На всех, кроме хозяев, шипел и смотрел презрительно, как солдат на вошь. Вылитый критик!

Критические же способности Виталий Георгиевич выявил у своего Лепы случайно. Кот вдруг стал «метить» принесенные Коржевым рукописи. Аккуратно разложит Виталий Георгиевич их на своем письменном столе, к работе приготовиться, а он, мерзавец, возьмет да и помочится на некоторые из них. И метил не все подряд, а выборочно.

Сначала Виталий Георгиевич злился на кота, ругал, даже поколачивал, но потом задумался: в чем же дело. А когда заглянул в помеченные рукописи, удивился — качество их не выдерживало никакой критики, авторы были явными графоманами. Принес из издательства следующую партию опусов — то же самое, и в следующей — аналогичная картина. Леопольд метил абсолютно точно и никогда не ошибался.

С тех пор Коржев в «помеченные» Леопольдом рукописи даже не заглядывал. С чистой совестью писал в заключении, что произведения данного автора не выдерживают критики.

 

Голь на выдумки хитра

Утром позвонил Коржеву коллега, критик Владимир Шапошников.

— Приезжай, — говорит, — помираю, — говорит, — привези что-нибудь опохмелиться. Пока доедешь, жена на работу уйдет, мешать не будет.

Коржев как верный товарищ, прихватив бутылку, помчался выручать бедолагу.

Приехал, звонит в дверь. Никто не открывает. Еще звонит. Из-за двери слабый голос:

— Виталий, это ты?

— Я. Открывай.

— Не могу. Жена меня заперла и все ключи унесла.

— Что же делать? Я бутылку принес.

Из-за двери только тяжкий стон. Вот-вот отдаст концы, мученик.

Коржев в растерянности топтался у двери, не зная, что предпринять.

В это время приоткрылась дверь соседской квартиры и высунулась лохматая нечесаная голова, похожая на женскую.

— Вы к Вовику? — спросила голова и правда женским голосом.

— Да вот, закрыли его…

— Это Валька, сучка. Она всегда его закрывает, если он «на воздухах».

— И что теперь делать? — удрученно спросил Коржев.

Соседская дверь притворилась, но через несколько секунд снова открылась, и на площадке показалась фигура с отдаленными признаками женского пола и ярко выраженными чертами необратимого алкоголизма. В руке фигура держала пучок соломинок для коктейля.

— Щас мы его спасем! — бодро сказала фигура и протянула руку: — Давай фуфырь!

Коржев с опаской отдал бутылку.

Фигура ловко сколупнула с горлышка металлический колпачок, опустила в бутылку конец соломинки, второй просунула в замочную скважину и крикнула:

— Вовик, соси канистру!

Запертый Вовик шумно втянул воздух, по соломинке стал подниматься водочный столбик, уходя в замочную скважину.

Коржев заворожено следил за процессом. С таким фокусом ему в своей алкогольной практике сталкиваться еще не приходилось.

Когда в бутылке оставалось граммов около ста, соломинки не стало хватать. Соседка выдернула ее из скважины и сказала в дверь:

— Все, Вовик, дальше не сосется.

Остаток водки она прямо из горлышка булькнула себе в глотку.

— Это мне за труды, — пояснила она.

Шапошников был спасен. Уходя от него, Коржев несколько раз оглянулся на соседскую дверь и покачал головой: вот уж поистине — голь на выдумки хитра.

 

Напряжение творческой мысли

Известный сибирский писатель, проникновенный лирик и поэт в прозе, Илья Михайлович Лавров в молодости был актером. Окончив Новосибирский театральный техникум (нынешнее театральное училище, а, может быть, уже и колледж), он работал во многих театрах страны. С тех богемных времен осталось у него не только ностальгия по подмосткам и неистребимое актерство в душе, но и привычка к дешевому плодово-ягодному вину типа «Вермута» — любимому напитку провинциальных детей Мельпомены. (Хотя, не исключено, что дело было не в привычке, а в хроническом безденежье, которое испытывал Илья Михайлович).

Надо сказать, что писатель Лавров в 1960-х — 1970-х годах пользовался большой популярностью; читатели (а с ними он в разных аудиториях встречался часто) его любили, СМИ, памятуя о его актерском прошлом и нынешней литературной известности, тоже охотно с ним общались, а подчас даже и эксплуатировали в своих творческих целях.

Однажды Новосибирское телевидение пригласило Илью Михайловича участвовать в какой-то передаче. То ли «Писатель и время», то ли «Художник и жизнь»… Впрочем, не имеет значения. Важен сам факт присутствия на телеэкране. Во времена «развитого застоя» (а история эта происходила где-то в середине 1970-х годов) к появлению того или иного человека на телеэкране относились очень серьезно и ответственно. Почти как к партийному поручению.

В соответствии с режиссерским замыслом, Илья Михайлович должен был пройти под зорким оком телекамеры метров пятьдесят-шестьдесят от одного угла площади Калинина до другого, изобразив при этом на лице напряженную мысль художника слова, творца, рождающего нетленку.

— Ну, и как, изобразил? — спрашивали Лаврова коллеги, когда он им в узком кругу рассказывал эту историю.

— А как же! — гордо встряхивал Илья Михайлович початую «чебурашку» черного «Вермута», заткнутую самодельной бумажной пробкой. — Не зря же столько лет обшоркивал театральные кулисы. И знаете, о чем я думал перед камерой? — весело вопрошал Лавров и тут же, лучась лукавой улыбкой, отвечал: — А думал я о том, что начал я свое движение от продуктового магазина, где продают вино за рупь тридцать семь, а впереди меня ждет гастроном с «краснухой» за рупь сорок две. В кармане у меня целковый с полтиной и — как быть: возвращаться после съемки назад, к дряни подешевле, или взять впереди, получше, но подороже? Я шел и мучительно размышлял над этой проблемой… И когда, други мои, я потом увидел себя в телевизоре, обомлел: такая мощная мысль светилась на моем челе, такое напряжение творческих поисков от физиономии исходило!.. Сразу было видно — ба-альшой художник шагает, нетленный!

 

Лучше больше, да лучше

В благословенные 1970-е годы чуть ли не каждый год устраивались областные семинары молодых писателей. Многие, в том числе и ныне уже маститые новосибирские писатели, прошли через них. Илья Михайлович Лавров обязательно участвовал в семинарах как руководитель, как наставник литературной молодежи. Он любил молодежь, тянулся к ней, радовался ей, как радуются после долгой зимы первым весенним подснежникам. И молодежь отвечала ему взаимностью. Во-первых, у Лаврова можно было многому научиться, а во-вторых, с ним было интересно. Обсуждения он вел ярко, эмоционально — одним словом, артистически. И чутье на таланты у него было отменное.

На одном из таких семинаров в конце 1970-х Илья Михайлович заприметил молодого рыжебородого парнишку из Сузуна Мишу Щукина. Щукин тогда еще не ваял монументальные романы и исторические повествования, и до редактора нынешней «Сибирской Горницы» путь был немалый. Он писал простенькие, не без лирической струны небольшие рассказы из жизни сельской глубинки, в которых Лавров и сумел разглядеть зерно способного прозаика.

Щукин так пришелся по душе Илье Михайловичу, что тот пригласил начинающего литератора к себе домой на «рюмку» чая.

Договорились, что встретятся через полчасика у Лаврова на квартире, и Щукин побежал в магазин. Чтобы не ударить в грязь лицом — не к кому-нибудь, к мэтру приглашен — Михаил, уломав, улестив шоколадкой и личным обаянием продавщиц (времена же большого дефицита были!) купил в ближайшем гастрономе бутылку хорошего армянского коньяка и с чувством исполненного долга пришел к Лаврову.

Илья Михайлович, предчувствуя приятные посиделки, хлопотал вокруг Михаила, принимая от него плащ, подавая тапочки. Наконец Щукин протянул Лаврову завернутую в папиросную бумагу изящную бутылку.

Илья Михайлович с опаской развернул бумагу и недоуменно уставился на коньячные звездочки.

— Миша, что это? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Коньяк, Илья Михайлович, хороший, армянский, — радостно ответствовал Щукин, ожидая увидеть в глазах мэтра если уж не восхищение благородным напитком, так, по крайней мере, удовлетворение его наличием.

— Коньяк! — в ужасе всплеснул руками Илья Михайлович. — И сколько он стоит?

— Ну что вы, Илья Михайлович, какое это имеет значение! — стал уходить Щукин от ответа, полагая, что Лавров хочет отдать ему деньги. Я так, от чистого сердца. Не вздумайте…

— Нет, ну все-таки? — настаивал Лавров.

Щукин нехотя назвал цену, весьма приличную по тем временам. Илья Михайлович с еще большим ужасом схватился за голову:

— С ума сошел! Где ты его брал?

Михаил назвал гастроном.

— Вот что, Миша… — Лавров посмотрел на часы. — Ничего, еще успеешь. Беги назад и обменяй этот долбанный коньяк на… — он на секунду задумался, наморщив лоб и подсчитывая в уме, — восемь бутылок «Вермута». Мы тогда с тобой всю ночь гулять будем!..

 

«Гегемон»

А вот еще один эпизод с участием Лаврова. Его любил вспоминать при сем присутствовавший Александр Плитченко.

Как-то поздней осенью после собрания, где писатели призывали друг друга писать на «рабочую тему» Плитченко, Карпунин и Лавров зашли пропустить по стаканчику в забегаловку под названием «Русский чай» на углу улиц Мичурина и Гоголя.

Народу в забегаловке почти не было. Только через столик от писателей сидел пропитый мужичок в кепчонке с явным желанием опохмелиться.

Илья Михайлович, все еще не остыв после собрания, скинул новую, только что купленную ему женой пыжиковую шапку и бросил ее на свободный стул возле себя.

— Нас призывают отдать свои духовные богатства рабочему классу, гегемону, — вдохновенно заговорил Илья Михайлович, кивнув на мужичка в кепчонке. — А что мы может ему отдать? Он много богаче нас, он соль земли…

За разговорами про мужичка забыли. А когда собрались уходить, то на стуле вместо пыжиковой шапки Лаврова обнаружили замызганную кепчонку, хозяин которой, естественно, уже испарился. Нашел-таки «гегемон», что взять с маститого писателя.

 

Романтик

Наверное, ни про кого больше в литературной среде Новосибирска не ходило столько баек и анекдотов, как о Лаврове и Коржеве.

Коллега-современник Ильи Михайловича и тоже большой оригинал Владимир Сапожников даже вывел Лаврова в своей повести «Без лицензии» в виде этакого вальяжного забуревшего классика местного разлива, который неизменно ходит с толстой тростью с «секретом». Секрет же ее в том, что она полая. Персонаж Сапожникова отворачивал набалдашник и заливал эту своеобразную емкость коньяком, который мог потреблять в любом удобном для себя месте.

Владимир Константинович, конечно, приврал, нафантазировал, исказил, можно сказать, правду жизни. Не было никогда у Лаврова никакой трости, обычно таскал он во внутреннем кармане необъятного пиджака заткнутую газетной пробкой початую бутылку и соленые сухарики на закуску, а коньяку он предпочитал совсем другие, более дешевые и демократичные плодово-ягодные напитки… Да и фанаберии доморощенного классика в нем тоже никогда не наблюдалось.

Тем не менее, и он, и Коржев были действительно яркие колоритные личности, достойные не только официальных скрижалей, но и фольклора. Без них литературную жизнь столицы Сибири 1960 — 1970-х годов представить себе было трудно. Тем более что оба они дружили. А уж после стакана-другого «Вермута» дружба их и вовсе разгоралась, как маков цвет.

В тот раз сошлись они в книжном издательстве. Коржев оказался там по каким-то своим делам, а Лавров пришел получать гонорар за недавно изданную книгу.

Здесь надо сказать вот о чем. Обычно за гонорарами Илья Михайлович ходил в сопровождении своей супруги Веры Антоновны. Он расписывался в ведомости. Жена складывала деньги в потрепанную балеточку. Денежная реформа еще не наступила, купюры были больших размеров, а поскольку и гонорар за книгу немалый, занимали достаточно много места. Так что чемоданчик-балеточка для такого дела вполне подходил. Вера Антоновна брала балеточку в руки и шла впереди. Илья Михайлович сопровождал ее как верный телохранитель. Делалось все это с той целью, чтобы доставить деньги домой в целости и сохранности.

Но на сей раз Лавров, на удивление, пришел к окошечку кассы с балеточкой один. То ли Вера Антоновна приболела, то ли сильно занята была, то ли Илья Михайлович просто утаил, что идет за гонораром.

Лавров набил балеточку купюрами и тут увидел проходившего мимо Коржева.

— Виталий! — обрадовался Илья Михайлович. — Ты-то мне и нужен: будешь моим охранником. Гонорар вот за книгу несу, — похлопал он по балеточке.

Дорога от издательства до лавровского дома не ахти какая дальняя — три остановки на трамвае, но осиливали этот путь два друга с полудня до глубокой ночи.

Главными преградами были для них гастрономы и забегаловки. А что — Веры Антоновны рядом нет, деньги — вот они, задушевный товарищ — тоже…

В общем, рано ли поздно ли, оказались они в глубокой траншее, на дне которой прокладывался канализационный коллектор. Как там очутились — одному богу известно. Только очнулись они от сырого могильного холода, который от бетонной трубы тянул, к коей они спинами привалились. Хорошо, лето на дворе, да и внутренний подогрев простыть не дает.

Выглянул Коржев из трубы. До большой земли высоко, а еще выше — кусочек черного неба со звездами. Лавров тоже высунулся.

— Смотри, Виталий, как красиво! — восхитился.

— До красоты ли, Илья Михайлович! Сидим в какой-то яме.

— А ты представь, что это не яма, а горная пещера. Вокруг черное безмолвье, звезды.

— Какое там безмолвье! — возразил Коржев. — Машины вон гудят. Шоссе где-то рядом.

— А это не машины, — продолжал гнуть свое Лавров. — Это гул горного обвала. Но мы с тобой в пещере, и нам никакой обвал не страшен. А вон послушай! — Лавров вдруг повернулся куда-то вглубь трубы. — Слышишь.

— Слышу, капает где-то.

— Там, наверное, подземные воды, а эти капли рождают сталактиты.

— Какие сталактиты? Дождь идет, вода с улицы сочится. Выбираться надо отсюда, Илья Михайлович, домой идти! — твердил свое Коржев.

— А что ждет тебя дома? — грустно сказал Илья Михайлович. — Жена, которой важны не столько твои романтические порывы, сколько деньги, которых все равно никогда не хватает? Дети, у которых своя жизнь, далекая от твоей?.. А здесь смотри, как хорошо. Мы с тобой одни, оторванные от всего мира, и никто не мешает нам насладиться целительным одиночеством…

Этот аргумент подействовал. Больше Коржев на волю не рыпался.

Остаток ночи друзья провели в задушевных разговорах и воспоминаниях. Особенно много их было, конечно, у Лаврова, актера до писательской жизни, объехавшего с театральными труппами весь Советский Союз.

А утром они выбрались из траншеи и пошли сдаваться Вере Антоновне.

Увидев их на пороге, невообразимо мятых, в комьях глины и грязи, отекших с похмелья и недосыпу, Вера Антоновна всплеснула руками и собралась, было, начать отчитывать по полной программе, но тут взгляд ее упал на балеточку в руках Ильи Михайловича, и все остальное отошло у нее на задний план. Она выхватила балеточку, открыла и стала пересчитывать. За исключением пропитого накануне друзьями, а это была по сравнению со всем гонораром, сумма незначительная, все остальное оказалось на месте. А ведь могли потерять, могли у них и отобрать. Но, слава богу, ничего не случилось!

У Веры Антоновны отлегло от сердца. Она сразу подобрела, велела мужчинам умыться и почиститься. А потом на радостях одарила их за то, что сохранили деньги, своего рода премией — щедро выдала им «на поправку здоровья».

Все-таки Вера Антоновна иногда очень хорошо понимала душевные порывы своего мужа…

 

Поступок

Было это еще в глубоко советские времена, когда свирепствовали идеологическая холера и оспа партийного диктата. Страшная история приключилась однажды с главным редактором журнала «Сибирские огни» Анатолием Васильевичем Никульковым. А произошло вот что…

Навязал редактору обком партии для публикации рукопись романа одной малоталантливой, но пробойной, с большими связями и потому везде печатаемой дамы. Дама строго придерживалась партийности в литературе и правоверного соцреализма, читать ее было крайне скушно; опус, к тому же, занимал очень много места на журнальных страницах, лишая оного более интересных прозаиков, и потому главный редактор находился в крайне расстроенных чувствах. Но — тогда не то, что ныне — времена были суровые, кнут партийной дисциплины шагов в сторону не позволял. Рукопись отредактировали, подготовили к печати и вернули на подпись главному. Тот, чертыхаясь, проклиная даму и обком, подписал, а вечерком, после работы, чтобы снять стресс, а заодно и грех с творческой души, тут же, в собственном кабинете, вместе с ответственном секретарем, который искренне сочувствовал страданиям шефа, хорошенько расслабился.

Принято на грудь было, видимо, изрядно, поскольку как он очутился в своем подъезде, почему-то возле мусоропровода, главный редактор уже не помнил. Ответственного секретаря рядом не было — видно, потерялся где-то по дороге. Откинутая крышка мусоропроводного люка смрадно дышала бездной преисподней. Главный редактор задумчиво покачался перед темной мрачной дырой, потом достал пухлую, готовую к публикации и подписанную им к печати рукопись бойкой дамы с железными связями, размахнулся и — а-ах! — со всей силы швырнул ее в непроглядный зев мусоропроводного колодца.

Засыпал он с чувством глубокого удовлетворения, с радостным ощущением, что сделал большое, важное и нужное дело, что совершил настоящий мужской поступок, за который не стыдно будет смотреть людям в глаза.

А утром соседи по дому с удивлением могли видеть, как уважаемый главный редактор уважаемого журнала роется в помойке, у основания мусоропроводной трубы, пытаясь что-то отыскать. Шла массовая засолка капусты, мусоропровод был забит капустными листьями, кочерыжками. Редактор лихорадочно разгребал их, сам становясь похожим на кочан. На нем не было лица; он, чуть не плача, бормотал одно и то же: «Куда же она подевалась? Кому это дерьмо, кроме меня, понадобилось?!..»

Доподлинно так и не известно, нашел ли главный редактор ту злополучную рукопись. Он не раз потом в узком кругу рассказывал эту историю, но самого-самого ее конца от него так никто никогда и не услышал. Однако всякий раз, когда главный редактор, вспоминая этот случай, доходил до момента швыряния романа в мусоропровод, он с каким-то сладостным упоением восклицал «а-ах!», и в глазах его появлялось глубокое удовлетворение и гордость за тот свой поступок.

 

Оговорка

Случился с Никульковым однажды казус. Помимо того, что являлся он главным редактором «Сибирских огней», Анатолий Васильевич преподавал еще и в партшколе, на факультете журналистики.

И вот как-то по ходу лекции доцент Никульков должен был процитировать Ленина. Цитата была хрестоматийная, известная каждому школьнику. Сам Анатолий Васильевич произносил ее сотни раз. Но как говорится, и на старуху бывает проруха…

Следовало сказать: «Не было еще таких безвыходных положений, из которых бы не выходили большевики». Но вместо этого он вдруг выпалил: «Не было еще таких безвыходных положений, в которые не попадали бы большевики». Получилось почти, как в том театральном анекдоте про переволновавшегося актера, которому требовалось сказать реплику «Волобуев, держите меч!», а сказал он «Волобуев, держите…». Ну, думаю, сами знаете что именно…

Хорошо, что времена уже были не столь суровые — брежневские, «застойные». А случись такое в сталинские времена, мог бы и под фанфары загреметь.

Студенты, конечно, повеселились, но тем все и закончилось, если не считать того, что с тех пор все цитаты партийных классиков доцент Никульков читал строго по бумажке.

 

Выстрелила

В редакционном кабинете Никулькова стояло несколько книжных шкафов, заставленных различными сувенирами. В 1970 — 1980- годы в редакцию журнала «Сибирские огни» частенько гости из разных городов и даже стран заглядывали. Приезжали отдельные литературные и общественные деятели и целые группы. Дарили подарки на память. Главный редактор складывал их в застекленные шкафы, которые со временем стали своеобразным редакционным музеем.

Была среди экспонатов премиленькая сувенирная пушечка. На крохотном лафетике в качестве орудийного ствола покоилась крохотная бутылочка пятизвездочного армянского коньяка граммов на сто. На планерках и редколлегиях сувенир невольно притягивал взоры сотрудников журнала. Поступали даже предложения попробовать ее содержимое. Но главный редактор решительно пресекал подобные поползновения.

И вот однажды ствол-бутылочка опустела. Придя на работу, Никульков, как всегда, скользнул взором по своему музею в шкафах и поймал себя на мысли, что здесь сегодня что-то не так. Он посмотрел внимательнее и обомлел. Лежавшая на лафетике бутылочка была пуста. Еще вчера она радовала глаз темным медом выдержанного коньяка, а сегодня стыдливо поблескивала голым стеклом. Кому-то, по всей видимости, не хватило до кондиции, и он «догонял» сувенирным напитком.

Редактор собрал коллектив и начал допрос с пристрастием. Никто ничего не знал.

— Виталий Георгиевич, а может, вам известно, куда делось содержимое бутылки? — грозно вопросил он, когда дошла очередь до заведующего отделом критики Коржева.

— Так, наверное, выстрелила! — не моргнув, бодро ответствовал тот.

 

Побывал в шкуре классика

Конец семидесятых. В Новосибирской писательской организации, которая тогда находилась возле Центрального рынка, по какому-то случаю банкет. Все изрядно подшофе. Некоторые — особенно. Мероприятие уже в том градусе, когда начинается братание, а с ним и прочувствованные лобызания, прощение всех прошлых и будущих обид.

Именно этим занимались возле раздевалки в вестибюле ближе к финишу главный редактор «Сибирских огней» Анатолий Васильевич Никульков и живой сибирский классик Илья Михайлович Лавров. Он как раз только что выпустил большой роман и к славе тонкого лирика прибавил славу эпического романиста. Илья Михайлович был полным, если не сказать тучноватым, с круглым лицом сказочного улыбающегося колобка, каким его любят изображать в детских книжках. Никульков, напротив, сухощав, с острыми чертами лица и «волчьими» ушами. Похожи они были только очками. Они топтались друг против друга в вестибюле, хлопая по плечам, обнимаясь, и напоминали толстого и тонкого из одноименного чеховского рассказа.

Наконец, акт братания между ними закончился, они оделись, пожелали друг другу доброй ночи и разошлись каждый в свою сторону.

А на следующее утро ни тот, ни другой не могли понять, в чем же они вернулись накануне. На Лаврове пальтишко трещало по швам и совсем не желало сходиться. Никульков же полами пальто запахивался на два раза. Ну, потом, конечно, разобрались, что с пьяных глаз они пальто на вешалке в писательской организации перепутали, и долго потом сей эпизод было предметом общего веселья. А Нкульков по этому поводу сказал:

— Зато я побывал в шкуре классика.

 

Пожелание

На банкете, посвященном собственному юбилею, директор издательства «Историческое наследие Сибири» Николай Александрович Александров прочувствованно говорит о своем коллективе. Он признается ему в любви и заявляет, что до конца дней своих хотел бы с этим коллективом, как с безраздельно любимой супругой, жить и работать. С этими словами Александров поднимает бокал, прося поддержать тост, но тут один из сотрудников просит коротенькое «алаверды» и говорит:

— Желаю вам, Николай Александрович, прожить долго и счастливо и умереть в один день с коллективом!

 

Споемте, друзья!

Жил когда-то в Новосибирске поэт Василий Пухначев. Этакий щупленький энергичный живчик. Славу он получил как поэт-песенник, автор слов таких, например, и сегодня хорошо известных песен, как «Над широкой Обью», «Сибирский вальс».

На одной из творческих «сред» в Новосибирской писательской организации Василий Михайлович с воодушевлением рассказывал о своих поездках на целину.

— Приезжаем как-то в один из целинных совхозов, и уже с околицы слышу — поют: «Широкие степи, раздольные степи, до самых высот пролегли, увидишь раз в жизни, полюбишь навеки просторы целинной земли!..» Мою песню поют — надо же! Приехали в другую деревню — и там мои песни поют, в третью — тоже поют... — с какой-то ребячьей гордостью, граничащей с хвастливостью, рассказывал Пухначев.

И тут его перебил мрачный голос Геннадия Карпунина:

— Может, здесь тоже споем?..

 

Лишние версты

А вот история, рассказанная самим Василием Михайловичем Пухначевым.

— Еду как-то из райцентра в глубинку, спрашиваю мужичка-возницу: «А далеко ли до вашей деревни?» Возница отвечает: «Отродясь десять верст ездили. А тут черт землемера нанес. Дак теперь пятнадцать ездим».

 

Национальность — комбайнер

Публицист Зеленский — автор бесконечных и унылых, как дорога в степи, очерков о сельском хозяйстве любил занудно рассказывать о том, что он работал в колхозе комбайнером. В это слабо верили, но вслух ничего не говорили. И только Юрий Магалиф, заглянувший однажды в редакцию «Сибирских огней», где Зеленский тогда служил, выслушав очередной его рассказ, с детской непосредственностью воскликнул:

— Хотите самый короткий анекдот? Писатель Зеленский — по национальности комбайнер!

 

Веселая вечеринка с жутким концом

Случай, который произошел с Коржевым на квартире у Зеленского в свое время рассказывал в одной из своих публикаций новосибирский критик Владимир Шапошников. Но рассказал не до конца. Я воспроизведу весь эпизод — настолько же забавный, насколько и пикантный.

Как-то звонит Коржев Шапошникову и радостно говорит:

— Старик, приезжай к нам! У нас тут весело.

— А где ты? Куда приезжать?

— Сейчас выясню…

А уже поздно вечером звонит Шапошникову Зеленский и взволнованно восклицает:

— Вот, Коржев, гад!..

Случилось же вот что. Гостевал Коржев в тот день у Зеленского. Он холостяковал, поэтому творческие люди для борьбы с зеленым змием собирались у него нередко. И на сей раз, пришло, кроме Коржева, несколько человек. Даже женщина на огонек заглянула. Вечером стали расходиться. Коржев тоже исчез. Женщина осталась у Зеленского на ночь. Мужчина холостой, имеет право.

Любовно-сексуальные подробности опустим. Но в самый ответственный момент, в самый пик страсти женщина вдруг дико завизжала:

— Там! Ой, там! — кричала она, показывая на стену, у которой стоял диван.

Зеленский повернул голову и тоже чуть не лишился дара речи. В сумраке позднего осеннего вечера из-под неплотно придвинутого к стене дивана вставала странная мятая фигура с опухшей физиономией и заплывшими глазами. Наконец она выскреблась оттуда, нацепила на нос очки и голосом Виталия Коржева спросила Зеленского — Старик, у нас выпить еще что-нибудь осталось?

Как потом выяснилось, Коржев в разгар вечеринки прилег отдохнуть на диванчик, к стеночке, да ненароком свалился в щель между стеной и диваном. И вот теперь выбрался на волю с сакраментальным своим вопросом.

Ну и подпортил личную жизнь товарищу. С дамой случилась истерика и с тех пор она к Зеленскому больше ни ногой.

 

Напугал

Детский поэт Александр Береснев пришел в гости к поэту и прозаику Борису Новосельцеву (ныне оба, к прискорбию, уже покойные). Как водится, организовали небольшое застолье, выпили, закусили, вышли на лестничную площадку покурить.

Глядя на Береснева, никак нельзя было сказать, что сочиняет он прекрасные стихи для ребятишек, которые те с упоением декламируют на елках и утренниках. Это был крупный громогласный мужчина с топорно вытесанным широким лицом и огромными ручищами. Пегас под таким прогнулся бы.

Затянулись два поэта сигаретками, заговорили о том, о сем. И тут открылась дверь соседней квартиры, и из нее вышел мальчуган лет пяти.

— Какой славный мальчик! Иди сюда, познакомимся! — загромыхал Береснев и потянул к ребенку свои ручищи.

И тут случилось неожиданное. Увидев, Береснева, мальчуган заревел в голос и бросился обратно в квартиру.

Оттуда вышла молодая женщина, видимо, мать. Береснев стал извиняться, говорить, что ничего плохого в мыслях не держал, тут же подарил женщине свою книжечку с автографом. А потом долго сокрушался:

— Вот ведь как получается: пишу для детей, а ребенка напугал. Неужто я такой страшный?

И долго еще потом помнил и горевал.

 

Новый сорт картошки.

Жил в Новокузнецке прозаик Геннадий Емельянов. Строил Западно-Сибирский металлургический комбинат, потом редактировал там многотиражку, стал писателем. Но так из Новокузнецка никуда и не поехал, остался преданным городу своей юности до конца жизни. Человек он был добрый, общительный, любил друзей, и друзья его любили. Правда, из-за своей доверчивости нередко становился объектом их розыгрышей. Об одном из них я и хочу рассказать.

Купил он дачу. И приехали к нему как-то погожим майским деньком из Кемерово братья-писатели погостить, свежим воздухом подышать, заодно картошечку помочь посадить.

Как водится, вечерком крепенько выпили, а наутро решили посадкой картофеля заняться.

Чуть свет поэт Валентин Малахов растолкал остальных гостей и повел их на огород. А хозяина оставили мирно почивать дальше. Пока Емельянов досматривал сны, приезжие засадили все отведенные хозяином под картошку сотки. По крайней мере, так ему доложили. А приготовленные им семена подальше с глаз долой спрятали. На радостях еще выпили и уехали.

И вот ждет Емельянов, когда взойдет его картошечка. Ждет-пождет — нет ничего, пуста делянка. У соседей уже кустики ладненькие, а у него — голо. Звонит Махалову, жалуется. Хитрый Валентин успокаивает: «Все в порядке, просто мы новый сорт посадили, особо ценный, он позднее всходит». — «Но у меня же другая картошка была, — спохватывается Емельянов, — обыкновенная». — «Да мы не стали ее трогать, в чулане стоит. Нам голландская подвернулась. Ты потерпи — взойдет скоро…»

Потерпел Геннадий Арсентьевич еще недельки две. У соседей картошка цвести начинает, а у него — ноль.

Тут уж не на шутку заволновался Емельянов. Решил проверить, в чем дело. Копнул в одном месте — булыжник закопан, в другом — опять булыжник. Чуть ли не весь огород перерыл — одни булыжники вместо картошки. А у них и в самом деле — какая всхожесть! Дошло наконец до Геннадия Арсентьевича, что разыграли его друзья.

С тех пор картошку он больше не сажал/

 

Что можно снять с нетрезвого поэта

Эту историю я слышал от разных людей, и героями ее были разные литераторы, поэтому я не буду приписывать ее кому-то конкретно.

А история такая. На одном из писательских съездов, проходивших в Москве, присутствовал поэт из провинции N. Поэт известный, популярный, имевший немало поклонников. В отличие от многих других коллег по цеху, он не был бабником. Но в традиционном кулуарном разгулье такого рода мероприятий чего только не случается. Случилось и с ним.

Вернувшись после хмельного общения с друзьями-писателями к себе в номер, N, ничего не подозревая да и уже с трудом воспринимая окружающее, разделся, свалился на кровать и вырубился. Однако бдительная дежурная гостиницы, где жили делегаты, была начеку. Она тут же ворвалась в номер и… обнаружила в постели N молодую женщину без ничего, приход которой, кстати, засекла еще раньше. Как она туда попала? По всей видимости, уходя, N просто забыл запереть дверь.

Было это где-то в начале восьмидесятых — времена еще строгие. Дежурная тут же доложила председателю Союза писателей России Сергею Владимировичу Михалкову о ЧП: «На голом нетрезвом провинциальном поэте N в его постели, — сообщила она, — лежит совершенно голая женщина». Не обделенный чувством юмора и обремененный немалым опытом организации форумов своих беспокойных и часто непредсказуемых коллег, Сергей Владимирович, как всегда заикаясь, остроумно и находчиво ответил: «А что, собственно, м-можно еще с-снять с голого нетрезвого провинциального поэта?».

Впоследствии оказалось, что это была настырная поклонница поэта, решившая таким образом засвидетельствовать ему свое почтение.

 

Дели рыбу правильно

Начало 1980-х годов. В редакции журнала «Сибирские огни» предпраздничное, кажется накануне 7 ноября, застолье. Закуска скромная, деликатесов нет. Все больше килька в томате да плавленые сырки. И вдруг на пороге возникает цветущий розовощекий прозаик Евгений Городецкий с большим свертком. В них — две кеты. Одна побольше, другая поменьше.

Городецкий второй год ездит на Дальний Восток с экспедициями биологов. Оттуда и рыба. На основе своих дальневосточных впечатлений написал он повесть «Рыбьи яйца», а журнал только что ее нпечатал. Вот и нарисовался Городецкий по этому случаю с презентом.

— Не пейте пока, подождите! — просит он. — Сейчас под хорошую закусочку выпьем.

И ловко начинает делать бутербродики с красной рыбой. Народу человек пятнадцать. На бутерброды Городецкий использует меньшую рыбину.

Расправившись с бутербродами, Городецкий берет вторую рыбину, побольше, и торжественно на вытянутых руках несет ее главному редактору.

— Это вам, Анатолий Васильевич, — прочувствованно говорит он. — Благодаря вам, моя повесть увидела свет.

— Ну почему только благодаря мне… — засмущался Никульков. — И завотделом, и редактор руку приложили, и ответсекретарь, и рецензенты читали.

— Все равно без вашего решающего слова ничего бы не было. Поэтому примите этого рыбца в знак огромной благодарности и уважения.

Никульков, хмурясь, взял рыбу, буркнув: «Ладно, коллективно и сожрем». А Городецкий с чувством выполненного долга пошел обратно.

Но тут ему путь преградил заведующий отделом поэзии Александр Романов и неожиданно плеснул в лицо чаем.

— За что! — взвизгнул оскорбленный Городецкий.

— А чтоб рыбу правильно делил — поровну!

 

Свое прочтение классики

О писательских детях тоже можно рассказать немало забавных и поучительных историй. Вот одна из них

Маленький Игореша, сын писателя Григория Арабескина, очень любил сказку про трех поросят. И всегда охотно ее рассказывал, тыча пальчиком в книжные картинки.

— Ниф-ниф, говорил он, — построил домик из соломы, Наф-Наф — из камыша, а Нуф-Нуф построил дом из крупных панелей.

— Как же из панелей, — пытались его поправить. — Из кирпича, наверное?

— Нет, — упрямился мальчик, — из панелей. И выдвигал «неопровержимый» аргумент: — У нас дом тоже из крупных панелей.

 

Живой пример

Заканчивая свой рабочий день в редакции «Сибирских огней», Арабескин шел в близлежащий детсад за дочерью Наташей. Забрав ее оттуда как-то вечером, он вдруг вспомнил, что забыл нужную ему рукопись и вернулся вместе с дочерью назад. Наташа на работе папы еще не бывала, поэтому с удовольствием составила ему компанию.

Редакция уже опустела, но в одном из кабинетов сидели две сотрудницы: Нелли Закусина и Татьяна Шипилова. Они расслаблялись после трудового дня: потягивали сухое вино, курили сигареты. Увидев Наташу, обрадовались, стали восхищаться ею:

— Ой, какая красивая девочка! Какая славная!

Наташе было приятно их внимание. Но и сама она во все глаза разглядывала незнакомых теть. Особенно понравилась ей эффектная тетя Неля, красиво отхлебывавшая вино из фужера и пускавшая вьющийся сигаретный дымок в потолок.

Дома Наташа с восторгом рассказывала маме о встрече в редакции. А потом сделала неожиданный вывод:

— Когда я вырасту, буду писать стихи, пить и курить, как тетя Неля.

 

Здравствуйте, Демагог!

Когда-то семьи Карпуниных и Арабескиных дружили домами. У Арабескиных — сын Игорь и дочь Наташа, у Карпуниных — маленький Андрюша. Он был как раз в той поре, когда усваиваются первые уроки вежливости — со всеми чинно при встрече здоровался, называл всех на «вы». У Арабескиных тоже имелась, как теперь говорят, своя «фишка» — громадный сибирский тигровый кот по имени Демагог, отличавшийся от других сородичей тем, что, как собака, подавал лапу, если ему протягивали руку.

Однажды пришли Карпунины к Арабескиным в гости. Вся семья Арабескиных в полном составе, включая кота, выстроилась в коридоре для встречи друзей. Вслед за родителями протягивает ручонку и маленький Андрюша.

— Здравствуйте, дядя Гриша, здравствуйте, тетя Галя, здравствуете, Игорь, здравствуйте, Наташа…

А тут и Демагог с протянутой лапой ему навстречу.

— Здравствуйте, Демагог! — со всей серьезностью пожал коту лапу Андрюша.

 

Заговорился

Суета редакционной текучки так нивелирует отношения, что коллеги иной раз смотрят друг на друга, как на бесполые существа. Один пример.

Закусина рассказывает Арабескину о чудодейственном средстве, настоянном на целебных травах и корнях Алтая. Кто-то подарил его Нелли Михайловне, и она теперь с восторгом рассказывает о том, как оно бодрит, прибавляет силы, просветляет мозги и так далее.

— А на баб тянет! — задает Арабескин совершенно мужской вопрос, на минуту забывая, что перед ним женщина.

— Меня — нет! — в тон ему машинально отвечает Закусина.

Проходит несколько молчаливых мгновений, в которые оба как бы включаются в реальность. И начинают хохотать.

 

Человек не нашего круга

Работала курьершей в «Сибирских огнях» в конце семидесятых годов казашка по имени Аля. Косая, хромая, убогая особа. Но служить в редакции ей нравилось. Чувствовала она себя здесь человеком высшего общества и на пришельцев из нередакционного мира смотрела свысока.

— Нет, это человек не нашего круга! — высказывала она свое мнение о каком-нибудь госте, оказавшемся случайно на редакционном застолье.

— Почему ты так решила? — спрашивали.

— Так никакой же у него культуры приема пищи нет!

 

Муза сближения

Люди искусства — знаменитые актеры, звезды кино и эстрады любят рассказывать, как их в лицо узнают гаишники и прочие милиционеры, прощают им всякие нарушения и отпускают, беря под козырек. Им проще, они миллионам человек глаза мозолят, поневоле запомнишь. С представителями затворнической профессии — писателями — такого почти не бывает. Но все-таки иногда случается.

Один новосибирский поэт (не буду называть фамилии, а то обвинит во вторжении в личную жизнь) попал в вытрезвитель. Презентовал новую книжку. На фуршете перебрал… С кем не бывает! Да и не сказать, что уж совсем на ногах не стоял. Своим ходом шел, слегка покачиваясь. И дошел бы на автомате. Безусловно. Но подкатила «газончик» с синей полосой, вышли милицейские ребята, без лишних слов подхватили поэта под руки и затолкали в машину.

Привезли в вытрезвитель. Спустили в подвал. Там уже очередь у барьерчика. Записывают прибывших, заставляют выкладывать на барьерчик вещи из карманов. Чуть в стороне народ раздевается, как в бане. Потом милиционер распределяет бедолаг по камерам. В очереди кто возмущается, кто пытается песню спеть.

Поэт наш стоит тихо крайним в очереди. Но вот настал и его черед. Сказал фамилию, место работы не назвал — не скажешь же, что за письменным столом трудится. Не поверят и не поймут, как это можно где-то на службе не состоять. Представился безработным. Вытряхнул содержимое из карманов. Книжечку собственную рядом, еще красочкой типографской пахнущую, с портретиком на последней странице обложки положил на барьер.

Здоровенный, как трехстворчатый шкаф, старлей с грубым лицом книжечку повертел в ручищах, глянул на портретик — на поэта, на портретик — на поэта. Заглянул в журнал для записи клиентов. Все сходится: и портрет и фамилия с именем.

— Ваша? — спросил.

— Моя, — признался поэт.

— Нет, точно ваша?

— Ну, чья же еще. Там и портрет мой есть. Если хотите доказательств — пожалуйста! Называйте любую страницу — я оттуда стихотворение на память прочту.

Проверили. Правильно. Все сходится!

— Голуба моя, Александр Иванович, а я же тоже стихи ваши знаю и люблю очень.

И старлей стал вдруг читать одно из лучших стихотворений поэта. И до конца прочитал, ни разу не сбившись, чем несказанно удивил автора.

— Да что же мы стоим?.. — засуетился старлей и вернул все вещи поэта. — Мы сейчас чайку крепенького организуем, поговорим.

— Мне бы домой… — робко попросился поэт.

— Да куда в полночь-то? Либо на хулиганье нарветесь, либо опять на наш вытрезвитель. Лучше чайку попьем, а утречком мы вас на машине прямо к дому подбросим.

Поэт сопротивляться больше не стал. До дому было далеко, транспорт уже не ходил, а здесь чаю предлагают.

— Семенов, — сказал старлей стоявшему неподалеку сержанту, — подежурь за меня. Сегодня поступлений, наверное, уже не будет. А мы с товарищем…

Старлей приобнял поэта за плечи и повел по коридору. Через десяток шагов они очутились в комнатушке, где стоял диванчик, стол, на нем чайник, а в углу шкаф.

Поэт сел на диванчик. Старлей вскипятил чай, нарезал хлеб с колбасой и, подмигнув, достал из шкафа бутылку водки.

— Конфискованная, — пояснил он.

За этой бутылкой и чаем они просидели до рассвета. Старлей оказался не просто любителем поэзии, но еще и ударенным копытом Пегаса. Причем — сильно ударенным. Рифмованные строчки лились из него фонтаном, остановить который было невозможно.

Расстались они друзьями. И без всяких последствий для поэта. Поэт подарил старлею свою новую книжку с автографом. Старлей, в свою очередь, лично, как и обещал, доставил его к подъезду дома. Прощаясь, долго тряс руку и прочувствованно говорил:

— Какая встреча, Александр Иванович, какая встреча! Вы к нам почаще заглядывайте.

— Да нет уж, спасибо, чего вас лишний раз беспокоить, — пробормотал поэт.

 

Голос в ночи

В начале 1980-х нас, молодых тогда критиков, время от времени собирали на всесоюзные творческие семинары. Съезжались ребята с разных концов страны, обсуждали свои работы, слушали выступления маститых литераторов, писали статьи и обзоры, которые потом публиковались в сборниках и, конечно же, общались.

Один из таких семинаров проходил в Юрмале, в одном из центральных ее районов — Дубултах. Мы поселились в доме творчества писателей. Руководители нас сразу же предупредили, что в Латвии витает душок национализма, поэтому надо вести себя осмотрительнее, дабы не вызвать негативной реакции местного населения.

Как-то после дружеских вечерних посиделок, которые происходили у нас весьма регулярно, мы решили выйти подышать свежим прибалтийским морским воздухом. А барнаульский критик Виктор Горн, специалист по Шукшину, загорелся тут же отправиться на почту, чтобы дать жене телеграмму. Мы взялись его сопровождать. Телеграмму отправили и веселой гурьбой возвращались обратно. И тут кто-то вспомнил про предупреждение наших руководителей. Мы стали друг на друга шикать, перешли чуть ли не на шепот. Тем более что к местному отделению милиции приближались.

Когда поравнялись с милицией, тишина в наших рядах была почти гробовой.

И вдруг в этой тишине, в свете неоновых фонарей, в котором искрился падающий снежок, Виктор Горн своим зычным голосом с картавинкой рявкнул так, что заложило уши и два милиционера у входа в отделение ошарашено воззрились на нас:

— А я в Хоссию домой хочу!..

 

Белая женщина

Пригласили Григория Арабескина руководить Красноярским краевым семинаром молодых писателей. В числе руководителей был и его давний товарищ алтайский поэт Владимир Башунов. Поселились они в одном номере гостиницы.

Семинар продолжался несколько дней. И работы было много, а еще больше — общений с возлияниями. Без этого русские писатели не могут. Менталитет не позволяет. Короче говоря, к концу семинара Арабескин изрядно вымотался. На спиртное уже и смотреть не мог.

Осталось еще ночь продержаться, да день простоять, а завтра вечером — домой.

Улеглись они с Башуновым спать. И будто провалился Арабескин в сон. Сколько он спал, как убитый, не знает. Только среди ночи будто кто-то стал его тормошить. Просыпается, возле его кровати стоит женщина в белом халате. На дежурную по этажу похожа. И давай его ругать.

— Как же вам не стыдно так пить! — выговаривает она ему. — Такой бедлам устроили! Никому спать в гостинице не даете. Вы только послушайте, какой шум от вас!

Арабескин прислушался. Вокруг стояла звенящая тишина. Через проход на своей постели мирно посапывал, свернувшись калачиком, Володя Башунов. Арабескин хотел что-то возразить, но белая женщина его опередила:

— Я вас предупреждаю в последний раз. Иначе…

Что будет «иначе» — она не сказала, но ничего хорошего ее зловещий голос не сулил.

Белая женщина направилась к двери и исчезла из номера так же неожиданно, как и появилась.

Арабескин подумал, что надо закрыть за ней дверь на ключ. Подошел и обомлел: ключ находился в скважине, и дверь была заперта изнутри. Арабескин лихорадочно крутанул ключ, распахнул дверь, завертел головой направо, налево. Номер их находился в самой середине длиннющего гостиничного коридора, в любой из концов которого за те десяток секунд, которые Арабескин потратил, чтобы преодолеть расстояние от кровати до двери, дойти и даже добежать было никак нельзя. Арабескин поспешил к столу дежурной. Там никого не было. Арабескин заглянул в служебную комнату. Дежурная мирно похрапывала на кушетке. Ее халат висел на спинке стула.

И тогда Арабескина пробрал холодный пот.

Вернувшись в номер, он растолкал Башунова и рассказал ему все.

— Как ты думаешь, кто бы это мог быть и что значить? — взволновано спросил он товарища.

— Наверное, белая горячка, — невозмутимо ответил поэт, чем вверг Арабескина в еще большую панику.

Арабескин до утра не сомкнул глаз, а утром ближайшим же поездом, ни с кем не попрощавшись, укатил к себе в Новосибирск.

С тех пор, как только доходит он в возлияниях до определенной черты, его взору предстает белая женщина и грозит пальцем: «Я вас предупреждаю…» И Арабескин сразу же переворачивает рюмку вверх дном.

 

Дефицитная закуска

К концу семидесятых годов прошлого века тотальный дефицит стал уже вполне знаковым явлением. Не обнаруживалось на прилавках того, другого, третьего... Нормальной селедки на закуску и той днем с огнем не сыскать.

И вот встретились как-то раз два главных редактора «Сибирских огней». Один бывший — Александр Иванович Смердов, а другой — Анатолий Васильевич Никульков — настоящий. Пару лет назад один сменил другого на боевом литературном посту. Но время от времени встречались они в родных для обоих редакционных стенах, обсуждали дела, говорили «за жизнь», смачивая горло соответствующими напитками.

Александр Иванович пришел на сей раз не с пустыми руками. На зеленое сукно громадного, как стадион, редакторского стола, за которым пересидели, наверное, все предыдущие руководители журнала, Смердов выставил бутылку «Столичной» и торжественно развернул сверток из грубой толстой бумаги, в какую тогда повсеместно заворачивали продавцы покупателям продукты. Взору предстала крупная жирная красивая селёдина, одним своим видом возбуждавшая обильное слюноотделение.

— Тихоокеанская. Знакомый поэт из Владивостока на днях угостил, — объяснил Смердов и добавил с гордостью счастливого обладателя дефицита: — В Новосибирске такой не найдешь.

— Хороша! — ласково, как девушку, потискав селедку за малосольные бока, выразил свое восхищение Никульков.

Разделав обитательницу далекого Тихого океана, коллеги взялись за трапезу. Водка под такую селедочку пролетала в горло мелкими пташками, а сама рыбка просто таяла во рту.

За разговорами приговорили принесенную Смердовым бутылку. С сожалением глянув на пустую посудину, хозяин кабинета опустил ее в урну для бумаг, стоявшую возле тумбы стола. Туда же отправил сверток с селедочными потрохами.

Посидели немного еще, покурили. Водочное тепло в организме обволакивала селедочная благодать. Расходиться не хотелось. Душа требовала продолжения. Анатолий Васильевич, очередной раз пыхнув сигареткой, решительно поднялся и направился к сейфу. Порывшись, извлек из металлического нутра точно такую же «Столичную».

— Держу на всякий пожарный. Мало ли…

Смердов одобрительно кивнул. Будучи главным, и он в этом сейфе всегда держал НЗ.

Никульков распечатал бутылку, разлил, но тут же озадаченно посмотрел на Александра Ивановича:

— А закусывать чем станем? У меня — шаром покати.

Смердов несколько мгновений молчал, обдумывая ситуацию, а потом, нагнувшись, запустил руку в урну и извлек оттуда сверток с селедочными остатками. Развернув бумагу, осмотрел содержимое и удовлетворенно констатировал:

— Нормально, есть еще что обглодать!

И коллеги продолжили задушевный разговор…

 

Как ваш адрес?

Главному редактору журнала «Сибирские огни» Смердову нередко приходилось засиживаться допоздна в своем кабинете за чтением рукописей. При этом он не выпускал изо рта свою знаменитую слегка изогнутую трубку. Трубка дымила, горящий табак потрескивал, стреляя иногда огненными искрами. Одна из них однажды угодила в урну с бумагами.

Смердов, погруженный в работу, этого не заметил и спохватился, только почуяв запах горелой бумаги. Глянув в урну, он обомлел. Набитая бумагой урна взялась огнем. В испуге Александр Иванович схватился за телефон, набрал «01» и взволнованно закричал в трубку:

— У нас горит!.. Я сидел, работал… Глянул вот — горит!..

И услышал из трубки меланхоличный голос:

— Не в ефтим дело. Как ваш адрес?..

 

Давай работать!

Однажды к редактору газеты «Советская Сибирь» пришел молодой тогда еще поэт Юниль Булатов и предложил для публикации свои стихи. Редактор в стихах был не силен, но знал, что ими балуется научный обозреватель Ролен Нотман. Ему и поручил разобраться, а если что сгодится, то и напечатать. Нотман стал разбираться. Какую-то изюминку в сочинениях Булатова он увидел, хотя с технической, литературной стороны они были написаны, мягко говоря, неважно. Однако Нотман к редакторским заданиям подходил всегда ответственно, порученное выполнял добросовестно и тщательно. Так было и на этот раз. Он выбрал из рифмованного полуфабриката Булатова пару наиболее, на его взгляд, заслуживающих внимания стишков, отредактировал, а точнее заново их переписал согласно своему поэтическому ощущению, а заодно нормам и правилам русского языка, и отправил в набор.

А через некоторое время после публикации в кабинете Нотмана нарисовался сам автор стихов, положил журналисту на стол мятные бумажные листки и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Вот, новые написал, давай работать!..

 

Как приходит слава

Поэту Юрию Буланкину со славой не везло. И стихи вроде неплохие писал, в узком кругу отмечали, но всенародного признания как-то не получалось. Да и времена наступили трудные: серьезной трибуны, чтобы заявить с нее о себе на весь белый свет, нет, гонораров не платят, критики в поисках куска хлеба рекламируют и прославляют не тех, кого надо. А в таких условиях где и как бедному провинциальному поэту получить признание?

А тут еще и несчастье с Буланкиным приключилось. Копался у себя на садовом участке и — на тебе! — клещ, зараза, цапнул. Заметил его Буланкин поздно, когда тот уже успел кровушки творческой напиться и раздуться шариком. Схватился поэт за этот шарик с целью выдрать его из тела своего, да не вырвал, а только оторвал, хоботок, самую опасную часть клеща в теле оставив. Сначала думал — обойдется, но через несколько дней поднялась температура, и перепуганный Буланкин помчался к врачам.

Заканчивался май, волна клещевых укусов стремительно росла, а гарантии того, что полакомился тобой клещ обычный, а не энцифалитный, не было никакой, поэтому Буланова на время инкубационного периода положили на всякий случай в больницу.

Прихватил Буланов с собой в больничную палату стопку собственных поэтических сборников и раздаривал их с автографами медперсоналу. Чтобы знали, какое лица не общее выраженье находится в их больнице среди рядовых пациентов.

Лежали в больнице с разными болячками, но все одинаково томились бездельем и скукой, усугубляемой тем, что больным категорически запрещалось выходить за территорию лечебного заведения. А так как хотелось броситься в объятья благоухающему за больничным забором черемухой и сиренью маю-чародею и баловнику.

По телевизору между тем звучала все более пугающая статистика укусов клещей. Тема была по сезону модная и актуальная. И вот однажды по больнице прошел слух, что к ним едет телевидение.

И оно действительно приехало. В лице бородатого долговязого парня с камерой и миловидной блондиночки в джинсиках и короткой кофточке, обнажающей полоску ее сексуального животика. Их сопровождал главврач больницы. Все трое направились прямиком к Буланкину. Вот он, — ткнул в него пальцем главврач, — поступил к нам неделю назад после укуса клеща с температурой, ломотой в костях — первичными признаками клещевого энцифалита. Наблюдаем за ним на стадии инкубационного периода.

Никакой ломоты в костях Буланкин не чувствовал, температура сразу же, как попал сюда, исчезла, но возражать не стал. Полоска голого животика девушки интересовала его сейчас куда больше врачебной истины.

— Здравствуйте! — сказала телевизионщица. — Как вас зовут?

Буланкин назвался.

— Как это произошло? — спросила девушка.

— Да очень просто. Копался в саду, обдумывал стихотворение, искал рифму подходящую, а он тут меня и укусил. Нарушил, можно сказать, творческий процесс, — рассказывал Буланкин. Он видел, как у журналистки округляются от удивления глаза, и вдохновлялся еще больше. — Это зловредное и коварное насекомое никого не щадит: ни малого, ни старого, ни простого работягу, ни академика, ни поэта. Для него мы все равны. Словно он — сама матушка-природа…

— Так вы поэт!? — воскликнула журналистка.

— Да! — с гордостью отозвался Буланкин.

Метнувшись к тумбочке, он извлек оттуда свою книжечку и, начертав автограф, передал ее телевизионщице с полными высокого пафоса словами:

— Прочтите и убедитесь, что настоящую поэзию никакой клещ не в силах погубить!..

А вечером по городским новостям Буланкин вместе с сопалатниками лицезрел сюжет со своим участием. Утром тот же сюжет показали по другому каналу, затем в московских «Вестях», потом в какой-то программе на медицинскую тему… Журналистка с оператором были молодцы — ничего не упустили, не обрезали. Крупным планом показали Буланкина и его книжку.

На следующий день Булакин стал самым известным и авторитетным человеком в больнице. А когда вышел из нее, не раз чувствовал на себе взгляды идущих мимо прохожих. Слава шла за ним по пятам. И жалел Буланкин в эти моменты только о том, что клещ не укусил его лет на десять раньше, когда он был моложе, пригоже и мог бы с успехом закадрить такую вот журналисточку.

 

Веская причина

Пришел устраиваться в газету молодой человек. Кепка, пиджачок, штаны, заправленные в солдатские кирзачи. Выправка армейская. Через каждое слово — так точно! Ясное дело — только что демобилизовался. Долго с ним редактор газеты беседовал. О службе спрашивал, об образовании, журналистском призвании и прочих вещах. Служивый, переминаясь от волнения с ноги на ногу, и отчаянно скрипя при этом кирзовыми сапогами, отвечал на вопросы. И призвание у парня было, и два курса журфака до армии отучиться успел, и в военной газете материалы свои во время срочной службы печатал, и даже стихи писал… Но все же не взял его на работу редактор.

— Да в чем же дело, Иван Иваныч? — узнав об этом, удивился ответственный секретарь, переживавший за служивого. — Парень-то вроде ничего?

— Ничего, — согласился редактор. — Только вот… ноги сильно скрипят.

Версия для печати
Мне понравилась эта статья! Мне понравилось!
(всего - 2)
Комментировать Комментировать
(всего - )
? Задать вопрос ведущему рубрики
(всего - 0)
Остальные публикации раздела / Все статьи раздела
1. Итоги и перспективы изучения городского самоуправления Сибири второй половины XIX – начала XX в. на рубеже XX и XXI вв.
2. Святое ремесло: подвижничество сельской школы в мемуарах новосибирских учителей
3. Дождем покрыты, ветром огорожены: как жили переселенцы барабы в начале ХХ века
4. «Любо – так к венцу». Брачность русского населения Сибири во второй половине XIX – начале XX в.
5. Поселенческая статистика – основа для изучения истории сельских населенных пунктов второй половины XIX – первой трети XX века (на примере селений в округе Новониколаевска-Новосибирска)
6. «Будьте, мои слова, крепки и лепки»: сто двадцать заговоров из Верхнего Причулымья
7. Деревенская учительница о «темных сторонах» педагогической и медицинской культуры крестьян
8. Красен человек ученьем. Материалы о воспитании и образовании детей в селениях Сибири (конец XIX — начало XX вв.)
9. Чёрные и красные штрихи судьбы. Мои воспоминания «о времени и о себе»
10. Влияние переселений на социально-экономическое развитие Сибири в эпоху капитализма (историография и источники изучения проблемы)
11. Расселение и положение ссыльных в Сибири во второй половине XIX века
12. Устные исторические источники на школьных уроках истории
13. Первая Новониколаевская женская гимназия в архивных документах
14. Чудо природы – озеро Данилово
15. О фальшивых юбилеях и достоверных датах основания старейших населенных пунктов Новосибирской области
16. Социально-экономическое и культурное развитие Купинского района
17. Внутринадельное размежевание земли в Купинской волости Каинского уезда Томской губернии
18. «Хлеб до сих пор – самое лучшее». Воспоминания о родных людях и голодном детстве
19. Жар-птица из холодных краев (Петр Павлович Ершов)
20. Поэтическая чаша Алексея Ачаира
21. Магистраль его жизни (очерк)
22. Под крылом Бахуса (Писательские байки)
23. Как восстановить историю своей семьи? (Практические советы)
24. Кому нужна Сибирь?
25. Тобольская губерния